Одноместная палата была озарена вечерним светом уходящего летнего дня, проникающего сквозь приспущенные жалюзи. Тихо и монотонно попискивала аппаратура, гудели мониторы с цветными рядами непонятных букв и цифр, застыли цветной паутиной над ложем болящего хитросплетения проводов. За стеной, на своём посту, медсестра отмечала в документации выполненные манипуляции, покуда её напарница обходила пациентов, находящихся в двух больших палатах. Всё отделение р.е.а.н.и.м.а.ц.и.и разделено было на четыре блока, в каждом из которых размещались по три палаты и отдельный медицинский пост. Дежурных врачей было двое. Сейчас они находились у постели «новенького», состояние которого удалось стабилизировать не иначе, как чудом.
- Как же он так себя довёл? – негромко произнёс пожилой доктор с редкой бородкой и уставшими, покрытыми капиллярной сеточкой глазами, - Ведь он же кардиолог. Да ещё ведь прямо за рулём всё произошло. Эх… Всё могло бы быть не так масштабно.
- Да что говорить, Павел Игнатьевич, - ответил второй, лет тридцати, щёки которого покрылись щетиной, и весь его помятый вид говорил о том, что он как минимум пару дней не спал, - Вы на нас посмотрите.
- Действительно, аliis inserviendo consumor, - старший коллега потёр виски, - Что ж. Ребята - молодцы, истинные виртуозы, собрали его по частям, можно сказать. Да ещё на фоне сердечной патологии. Я уже давно понял за годы работы, что чудеса имеют место быть.
- Соглашусь с вами. Иного прооперируешь, думаешь – плёвое дело, завтра уже на ноги встанет, а он раз – и… Ведь ничего не предвещало! А с другим возишься, тянешь его с того света, потому как протоколы и прочее, а сам уже и не веришь, будучи совершенно уверенным в том, что не жилец он. А он возьми себе, да и посмейся в лицо всему тому, чему тебя в университете учили – и спустя время ты уже выписываешь его домой на своих двух!
- Ты ещё на пути веры, мой друг, а вот я, - Павел Игнатьевич проверил работу аппарата, - Уже давно понял, что кто-то там наверху определённо есть. Тот, кто немыслимое может превратить в решаемое. И ещё – что никого не заберут отсюда раньше срока. А он у каждого свой. Значит, миссия Егора Андреича на этой земле ещё не окончена, нужен он здесь. Для чего-то или для кого-то…
Доктора ещё немного посовещавшись, вышли из палаты, отдав указания постовой медсестре.
Вскоре мягкий вечерний свет сменился сумерками, которые плавно перетекли в летнюю ночь. Она затекла внутрь тягучими, какими-то особенно тёмными сгустками. Тьма собралась вокруг постели Егора тяжёлой плотной пеленой, обволокла палату, скорчившись по стенам уродливыми гротескными созданиями, порождёнными самой чёрной и непроглядной бездной. Они шептались, метались вверх и вниз, и перетекали друг в друга, изменяя формы и консистенцию. Но никто не видел их - ни сам Егор, находящийся без сознания, ни снующие мимо проёма двери, озабоченные множеством дел, дежурные сёстры. Тени же подползали всё ближе к кровати, сливаясь с тем, кто находился на ней. Одна из теней, самая тёмная и юркая, напоминающая громадный к.р.о.в.я.ной сгусток выплыла из угла и зависла над самым лицом спящего, прильнув к нему. У этого сгустка тоже было лицо. И если бы Егор мог видеть, он без труда узнал бы в нём свою жену Тамару. Один из аппаратов запищал быстрее, тут же в палату заглянула сестра, острый слух которой улавливал малейшие изменения в блоке. Чутьё и опыт делали её настоящим профессионалом своего дела. Она быстро удалилась, набрала лекарство в ш.п.р.и.ц и, вернувшись, влила его в прозрачную трубочку, тянущуюся к руке пациента. Аппарат успокоился и дежурная удалилась, убедившись, что всё пришло в норму. Палата погрузилась в сумерки, разбавляемые тусклым светом лампы из коридора.
Егор Андреич.
_______________
Мутное пространство, в котором он плавал, понемногу стало проясняться. Стали различимы очертания незнакомого ему места. Он шёл по некоему туманному коридору или тоннелю со множеством дверей и дверок, выходящих в него с обеих сторон. Они напоминали то ли бред п.с.и.х.б.о.л.ь.н.о.г.о, то ли картины экспрессиониста, то ли переваренные в.н.у.т.р.е.н.н.о.с.т.и чудовища, поглотившего Егора целиком. Дверцы и дверки различной ширины и высоты стекали по стенам, расплывались пятнами, зияя открытыми к.р.о.в.е.н.о.с.н.ы.м.и сосудами чудовища, то появлялись, то вновь исчезали, меняли цвет, становились то громадными, то совсем крохотными. Они были живые – дышали и шептали что-то. Приоткрываясь, когда Егор проходил мимо, они звали его, приглашая войти. Но каким-то образом, Егор понимал, что ему не нужно туда. Да разве бы и мог он пролезть, например, вот в эту тёмно-синюю дверцу, величиной с альбомный лист? Смешно. Ему и правда сделалось вдруг весело.
- Какой глупый, забавный сон, - подумал он, - Ну что ж, пока не проснулся, поизучаем это странное местечко. И привидится же!
Коридор тянулся бесконечной трубой, как тоннель метро. А Егор всё шёл вперёд. Мутно-жёлтая хмарь сформировалась возле его плеча в некое подобие вороны, глянула свинцовым глазом, разинула клюв, полный мелких, острых зубов. Егор отшатнулся в сторону, прикрыв руками лицо. Птица хохотнула, дохнула в него зловонным паром:
- Наш-ш-ш, наш-ш-ш…
- Кыш, кыш отсюда! – воскликнул Егор, замахнувшись.
Птица тут же растворилась, расплылась пятнами в серой мути, а на месте её возникло веретено.
Егор с интересом всмотрелся – недоумевая, что бы это могло быть? Происходящее он воспринимал, как некий сон, бред, и, зная, что всё это не всерьёз, забавлялся. Веретено раскручивалось всё быстрее, увеличиваясь в размерах, и принялось кружиться вокруг самого Егора. И вот уже это не веретено, а человеческая фигура, в которой читаются черты незнакомой старухи, пляшет перед ним. Взмахнув руками, фигура остановилась и Егор увидел напротив два глаза, один из которых был затянут бельмом, а второй светился бледно-жёлтым светом.
- Пришё-о-ол? – проскрипел рот бабки, открывшийся где-то в районе г.р.у.д.и.
Егор ошарашенно опустил взгляд. Плотно сомкнутые губы, находящиеся на том месте, где должна быть г..ру.д.и.н.а, и больше напоминающие разверзнувшуюся рану, нанесённую топором, причмокивали, будто пробуя воздух на вкус.
- Ты пахнешь женской к.р.о.в.ь.ю, ты весь пропитан ею, - зашамкал вновь рот.
Егор брезгливо покосился, сглотнул, попытался обойти страшную старуху, но та вдруг схватила его за рукав рубашки.
- Иди до конца. Там будет дверь. Твоя дверь. Ты узнаешь её сразу.
- Какая ещё дверь? – рассмеялся Егор абсурдности своего сна, - А, понял-понял, вы, верно, имеете в виду выход отсюда? Правильно я говорю?
- Отсюда нет выхода, - рот старухи скривился, пополз дальше по телу, змеясь и разрываясь, опоясывая всю гр.у.д.н.у.ю клетку, и та резким движение откинулась назад, как распахнутая крышка шкатулки, обнажив старухины внутренности, из которых хлынула зловонная жижа.
- Ты пришёл в своё место, - издало последнее шипение «разрубленное» пополам т.е.л.о и старуха принялась корчиться, извиваясь подобно змее, повалилась на пол, захрипела и растеклась лужей, а на её месте тут же образовалось трюмо.
Точно такое же стояло когда-то в деревне у старенькой бабушки Егора, которой уж давно не было на свете, как и самого дома. Егор хорошо помнил это трюмо, где на вышитой салфеточке всегда лежали гребень и какие-то безделушки. Но это было не то трюмо. Не бабушкино. Зеркало - растрескавшееся и мутное - не отражало абсолютно ничего. Егор шагнул ближе и всмотрелся в него. Где-то в глубине всплеснулось что-то, как рыбка в воде, и тут же по поверхности зеркала пошли круги и рябь. Бледный, круглый лик приблизился к лицу Егора с той стороны и медленно поманил тонким кривым пальцем к себе. Егор отшатнулся, поморщился, непонимающе хмыкнул. Внезапно раздался сильный удар, ещё удар, и в Егора полетел град осколков, больно резанув по щекам. А из трюмо протянулся длинный тяг и принялся ощупывать пространство. Егор вскрикнул и бросился бежать прочь.
(продолжение следует)
Иллюстрация - художник Здзислав Бексиньский.