Сегодня жить в настоящем есть очень популярная идея. Она кажется интуитивно понятной и не требующей разъяснений. Мы живём в настоящем, когда не тратим своих сил и времени на сожаления и воспоминания, на бесконечные планы и мечтания. Нас мало заботит и то, что было, и то, что будет. Мы не тянемся назад и не тянемся вперёд, а вместо этого всецело направляем себя на освоение тех простых вещей, которые доступны здесь и сейчас.
Коль скоро мы свободны от будущего, нас не особенно беспокоят результаты. Мы не питаем надежд, а значит и не испытываем горького разочарования после их крушения. Мы не гонимся за победами, смакуем каждый кусочек жизни и делаем то, что «в кайф». Какой прок в самокопании и бесконечных размышлениях о природе бытия? К чему нам ожидания, терзания и лихорадочные попытки непременно поменять мир и других людей? Мы расслабились, умерили свои аппетиты и амбиции – и всё крайне упростилось.
Приблизительно такое понимание жизни в настоящем сложилось в 1960-е годы, когда эту идею, точно знамя триумфа, принесли на Запад с Востока. Хиппи, битники и всякого рода искатели новой духовности переоткрыли «секрет счастья». Он состоял в том, чтобы делать всё «в кайф» и всех любить, больше чувствовать и меньше думать, находить радость в самом простом и ни о чём «не париться». С тех самых пор их жизненное кредо циклически перерождается как в массовой культуре, так и в интеллектуальной среде.
Несмотря на свою злободневность, идея жизни в настоящем имеет долгую и респектабельную историю. Впервые она была провозглашена и тщательно обоснована именно в учении Будды. Стоит ли говорить, что Будда вкладывал в эти слова совсем иной смысл, нежели ценители восточной мудрости второй половины XX века?
Наиболее известная формулировка принципа жизни в настоящем – это небольшая поэма Будды под названием «Благородный любитель уединения»:
«Не воскрешайте прошлого в себе,
На будущее надежд не возлагайте,
Ведь прошлое уже прошло,
А будущее ещё не наступило.
Но вместо этого с ясным пониманием
Созерцайте каждое настоящее состояние.
Его познайте и будьте в нём уверены,
Непоколебимые и неодолимые.
Усилие сегодня нужно прилагать.
Ведь завтра может смерть прийти – кто знает?
Со смертью сделки никому не заключить
И не спровадить прочь её несметных полчищ».
Кто в духе этих слов в старании живёт
И остаётся днём и ночью непреклонен,
Того мудрец, исполненный покоя, называет
Благородным любителем уединения» [1].
Более двух тысячелетий назад эти стихотворные строки заучивались наизусть и имели большое хождение внутри буддистской общины. Они служили источником вдохновения для медитативной практики и ценным напоминанием монахам. Ключевой посыл поэмы Будды есть призыв к верной расстановке приоритетов в нашей деятельности: вместо того, чтобы фантазировать о воскрешении уже минувшего или предвосхищать грядущее, лучше по-настоящему понять то время и место, где мы находимся сейчас. Лишь в прямом контакте с настоящим и в действии в этом настоящем содержится ключ к освобождению ума, к счастью и знанию, к постижению прошлого и будущего.
Для Будды жизнь в настоящем ни в коем случае не была чисто количественной переменой, то есть грубым отсечением прошлого и будущего и мыслей о них. Он учил фундаментальной качественной перемене в нашем отношении к ситуации и иному способу взаимодействия с ней.
Во-первых, мы начинаем жить в настоящем, когда освобождаемся от рефлекторной тяги к объектам влечения, которые находятся как перед нами, так и за пределами актуального момента (в воображаемом прошлом и будущем). Во-вторых, когда мы перестаём производить пустой шум ума в виде принудительного эмоционального отторжения того, с чем мы имеем дело прямо сейчас, а также своего прошлого и возможных сценариев будущего. В-третьих, контакт с настоящим подразумевает устранение невежества в виде накопленного нами багажа из предубеждений и отвердевших привычек восприятия.
Пока реакции влечения и отторжения сжимают ум и тянут его в разные стороны, а невежество застилает нам взор, мы не способны увидеть настоящего. Мы смотрим на мир, но на каждой его поверхности видим собственное отражение. Мы видим накопленное нами прошлое и во всяких новых обстоятельствах продолжаем воспроизводить свои старые привычки. Это монолог, а не общение. Между нами и ситуацией нет реальной связи и коммуникации.
«Быть в моменте» для Будды не имело ничего общего с рефлекторной ловлей кайфа и сосредоточенным наслаждением предметами восприятия. При подобном подходе ум продолжает витать в облаках, как и раньше. Единственная разница состоит в том, что теперь снимаемый им кинофильм касается того, что расположено прямо перед нашим носом. Меняется тематика наших сновидений и немного их общий настрой, но мы всё равно продолжаем спать. Это всё тот же повторяющийся монолог из реакций и фабрикаций. Настоящей коммуникации с ситуацией не происходит.
Пребывание в настоящем требует пробуждения от сновидений, а не простой смены их жанра и тематики. Это ясное и панорамное видение момента поверх наших автоматизмов, а не изнутри их. То, что мы ранее перевели как «ясное понимание», в оригинальном тексте поэмы представлено палийским глаголом vipassati. Это слово является однокоренным слову «випассана» и означает «видеть суть». В лексиконе Будды оно подразумевает совершенное, ясное и по большей части бессловесное прозрение в самую сущность каждого настоящего момента – прозрение свежее, глубинное и потому пронзающее накопившиеся стереотипы насквозь.
Истинный контакт с настоящим не отрицает прошлого и будущего и не представляет собой сужения ума до крошечной точки нашего непосредственного окружения. Наоборот, он включает прошлое и будущее в себя и помещает их в широкий контекст текущей ситуации. Мы не перестаём думать о том, что случилось, и о том, что может случиться, когда это становится и вправду необходимым. Различие состоит в том, что теперь мы не подчинены им. Мы не идём на поводу у избыточных продуктов воображения, а работаем с тем, что есть сейчас – с живой, динамичной и цельной ситуацией перед нами.
При правильном отношении к прошлому и будущему они не закрывают от нас настоящее. Они становятся его аспектами и позволяют лучше понять то, что происходит. Все три измерения времени сливаются в единое и обширное целое. Мы преодолеваем тот извечный зуд человеческого ума, который вынуждает нас спешно покидать каждый свой текущий миг. Освобождаясь от этого рефлекса, мы учимся проявлять чуткое внимание к сигналам ситуации, вступать с ней в общение и раскрывать высшие возможности своей творческой деятельности.
Проблемы начинаются, когда прошлое и будущее, которые суть небольшая часть настоящего момента, поглощают его и замощают собой. Целое схлопывается до части, и мы засыпаем. Вот что такое «не жить в настоящем». Мы живём не в целом моменте, а в его обрубке – более того, в мрачном фильме по мотивам этого обрубка.
Лучшей иллюстрацией того, что жизнь в настоящем никак не исключает глубокого осмысления прошлого и скрупулёзной заботы о будущем, является история самого Будды и его ближайших учеников. Все они неустанно и радостно трудились. Они строили масштабные планы на годы, века и тысячелетия вперёд и успешно их реализовывали. За сорок пять лет сосредоточенных усилий Будда, Сарипутта, Моггаллана и другие построили колоссальную по своим размерам и влиянию буддистскую общину, которая существует по сей день.
Жизнь в настоящем в том смысле, который принято вкладывать в эту идею сегодня, есть всего лишь грубая количественная перемена в числе и мере близости тех объектов, с которыми взаимодействует наше сознание. Нам предлагается сжать ум до предельно узкого отрезка пространства и времени. Мы уподобляемся коню, который решил надеть на себя шоры. Теперь мы не видим того, что слева и справа. В шорах мы чувствуем себя спокойнее и с суматошного галопа по жизни переходим на шаг или неторопливую рысь. Мы закрываем глаза на предметы желания в будущем и прошлом, на многие вопросы и проблемы. Взгляду открывается меньше соблазнов и опасностей, а это намного комфортнее.
Зашоренный взгляд на ситуацию, однако, есть не коммуникация с ней, а другая форма замыкания в себе. Это как отрезать себе ноги, чтобы больше не хлопотать о покупке обуви и о боли в коленях. Мы всего лишь достигаем чуть большего эмоционального удовлетворения за счёт уменьшения числа предметов, с которыми наше эго, наше влечение и отторжение, наше невежество имеют дело.
Столь наивный подход к работе с ситуацией напоминает жизненный стиль свиньи. В буддизме она является распространенным символом невежества. Свинья движется по прямой и постоянно шарит носом прямо перед собой в поисках инстинктивного «кайфа» здесь и сейчас. В её случае это яблоки и другие плоды, желуди, грибы, насекомые, личинки – даже мясо мёртвых животных. Она не взыскательна. Ей сгодится практически всё, что угодно.
Поистине, свинья умеет радоваться простым вещам и не предаётся ни сожалениям, ни фантазиям о лучшей доле. Она не смотрит по сторонам, не смотрит назад, не смотрит далеко вперёд. Свинья физически не способна поднять голову вверх и взглянуть на небо. Да и зачем? Ей доступен лишь узкий островок реальности прямо перед носом, так что она втягивает его в себя, проглатывает, переваривает и вскоре возвращает назад с обратной стороны.
Да, с определённой точки зрения, свинья «живёт в настоящем». Она не парится, она живёт «в кайф». Но к такой ли жизни мы стремимся? Это жизнь в псевдонастоящем, это иллюзия диалога, потому что в нашей коммуникации с жизнью нет панорамного и ясного восприятия ситуации, нет свободы от автоматизмов, нет свежести действия.
Конечно, сжатие восприятия до узкого тоннеля приносит нам свою долю облегчения. Наши реакции и вся деятельность ограничиваются тем, что находится на расстоянии вытянутой руки. Как следствие, зуд желания ослабевает, а потому нам дышится легче и радостнее. Невротического шума в уме стало меньше. Но, увы, в конечном счёте так мы не освобождаемся от страданий, просто они теперь вынуждены ютиться в куда более тесных условиях, нежели раньше. В тоннеле сознания страданию не хватает места, чтобы расправить крылья, а потому его становится меньше.
Вместе с тем, в тоннеле меркнут, притупляются и сплющиваются все наши радости. По мере сужения ума их число идёт на убыль, а на вкус они начинают походить на желуди. На первых порах, конечно, всё кажется восхитительным. Мы наслаждаемся контрастом со своей былой жизнью. Раньше мы ели желудь, думая о других желудях. Ныне же мы сосредоточенно едим только его – и, боги, как же он хорош! Вскоре, однако, привычка берёт своё, ум притупляется, а вкус желудей становится плоским и пресным. Ему не хватает объёма, оттенков, разнообразия, богатства. Мы начинаем даже скучать по былому страданию, по неврозам жажды и агрессии. В них хотя бы была некая многомерность и динамика.
Животная «жизнь в настоящем» есть не очень хороший этический ориентир. Даже в тех редких случаях, когда нам удаётся найти на этом пути радость, мы лишаем себя перспективы контакта с радостями и прозрениями куда более высокого уровня. Мы лишаем себя возможности коммуникации с жизнью и уходим в чуть более приятный, но и намного более примитивный звериный сон.
Словом, так мы остаёмся столь же оторванными от настоящего, как и прежде. Просто раньше наша оторванность была просторнее и потому казалась более очевидной и мучительной. Мы всё ещё не знаем и не понимаем себя и мира, а видим лишь устоявшиеся привычки. Нами управляет инерция примитивных частей психики, которые мы не очистили и не гармонизировали. Под их влиянием мы постоянно ищем новых стимулов и объектов для потребления, новых источников кайфа. Происходит бесконечное созерцание и повторение собственных автоматизмов, которые накладываются на каждый миг, как трафарет.
В сущности, популярный сегодня идеал жизни в настоящем есть стремление к животному стилю жизни. Животное не копается в былом и грядущем и оттого оно, вероятно, несколько радостнее обычного человека. Ему доступен только крошечный отрезок пространства-времени. Но всякий наблюдатель дикой природы знает, как животная жизнь далека от счастья и сколько в ней боли и страдания, страха и агрессии, а также жажды – как в буквальном смысле, так и в переносном. И ей недоступны те возвышенные формы коммуникации с жизнью, формы мысли, чувства и разума, которые многие из нас не захотели бы променять на одномерный эмоциональный комфорт.
Будда не призывал нас становиться животными или надевать на себя шоры, чтобы им уподобиться. Он учил не узкому и животному пребыванию в моменте путём хирургического отсечения прошлого и будущего, а панорамному и человеческому, которое включает прошлое и будущее.
Чтобы быть здесь и сейчас по-настоящему, нам нужно открыть глаза ещё шире, очистить взор от поволоки привычек, отвыкнуть от произнесения одних и тех же монологов и начать подлинную коммуникацию с моментом, а не со своей фантазией о моменте. Это глубинная и качественная перемена нашего бытия. И лишь она прокладывает оптимальный путь для счастья, покоя и активного творческого действия.
Как и сказано в поэме Будды, такой контакт с настоящим основан на состоянии vipassana – на цельном, ясном и бессловесном прозрении в суть ситуации. Випассана освобождает и возносит, но не за счёт сужения и кастрации восприятия, а за счёт его расширения, исцеления и гармонизации. Но вот чтобы випассана состоялась и пустила в нас корни, нам нужна чистота и упорядоченность ума – то, что зачастую называлось samādhi. Без самадхи у нашего взора будет слишком много помех. Он утонет в шуме автоматизмов. Истинное бытие в моменте, следовательно, есть неразрывная связь состояний самадхи и випассаны.
Две программы Будды и его понимание смерти
Жизнь в настоящем представляет собой одно из возможных определений программы-минимум Будды по освобождению ума. Она состояла в том, чтобы положить конец невежеству и страданию здесь и сейчас – в нашей собственной жизни и в жизни других людей. Мы достигаем этой цели, налаживая коммуникацию со своей ситуацией.
Будда, однако, заключил, что освобождение от пагубных автоматизмов ума в рамках одной индивидуальной жизни не способно остановить колесо сансары. Пускай мы обретём счастье, силу и ясность, но это будет лишь скоротечным облегчением. После смерти тела наше сознание под давлением оставшихся в нём кармических зарядов переродится в новой форме. Карма снова начнёт копиться, невежество сгущаться, а страдание возникать.
Требуется уничтожение всего запаса кармы в сознании вместе с её глубинными остаточными элементами. Если этого удастся добиться, то нового перерождения в сансаре не произойдет и освобождение станет окончательным. Не будет никакой инерции прошлого, которая могла бы вернуться в мир. Будда называл это высочайшее достижение практики не прижизненным угасанием («нирваной»), а окончательным угасанием – паринирваной (санскр. parinirvāṇa, пал. parinibbāna).
Будда был убеждён, что возможна остановка всего цикла рождений и смертей нашей кармы. Это и была его программа-максимум – окончательное решение проблемы, а не частичное. Он провозгласил свою победу так:
«Сквозь бесчисленные рождения в колесе сансары я блуждал, ища, но не находя строителя этого дома. Печально это – рождаться снова и снова. О, строитель этого дома, я увидел тебя. Тебе больше не возвести его вновь. Все брусья сломаны. Гребень крыши лежит в щепках. Мой ум освободился от обусловленности. Достигнут конец желания» [2].
Но что такое окончательная нирвана? Когда любопытные ученики набрасывались на Будду с расспросами (а это случалось нередко), чтобы выяснить, что же происходит после смерти полностью пробуждённого и нужно ли им в это место, он как будто бы уклонялся от ответа. Будда говорил, что это совершенно не важно, существует ли архат после смерти или не существует. Сперва достигните прижизненной нирваны, освободитесь от бремени страданий и помогите в том другим, а затем в свободное время можно будет подумать обо всех прочих вопросах, в том числе бесконечен мир или конечен и что нас ждёт после смерти [3].
Если же этого оказывалось недостаточно, Будда называл окончательную нирвану «неописуемым состоянием» [4]. Затем он добавлял, что дабы понять, что такое нирвана, её необходимо пережить на личном опыте:
«Благородная истина прекращения страдания должна быть пережита непосредственно» [5].
Ученики, однако, всё равно не унимались. Как это паринирвана является неописуемой? Звучит неправдоподобно. Но скажи нам, скажи, учитель, существует ли архат после смерти или же не существует? Тогда Будда парировал следующими словами:
«Тот, кто достиг конца, не имеет более критерия, по которому кто-нибудь мог бы так сказать. Для него такого критерия не существует.
Когда всем явлениям [dhammā] положен конец, всем средствам описания также положен конец» [6].
Если и этого не было достаточно, чтобы унять любопытство учеников, Будда делился чуть большими подробностями. В первую очередь…
<...>