...вечером сажусь во главе стола там, где раньше был алтарь. Остальные (я по-прежнему не знаю их имен, как и они не знают моего имени) садятся по правую или по левую сторону, их четное число, поэтому напротив меня никто не сидит.
Они (передайте соль, а что, сахар кончился, а что-то крылопатку переперчили) делают вид, что меня нет так упорно, что иногда я сам начинаю сомневаться, а есть ли я, да кто вообще я такой, как я могу быть, я даже в зеркалах не отражаюсь, меня нет, нет...
Иногда они смотрят – не на меня, а сквозь меня, разумеется – при этом чуть-чуть косятся на меня с таким видом, словно намекают, что это просто неприлично, что я тут расхаживаю по залам – я должен таиться где-нибудь по углам, скрываться в темноте или хотя бы в полумраке, появляться на доли секунды, чтобы никто даже не успел толком понять, что тут было – а я расхаживаю по залам, да еще и сажусь на председательское место, где раньше был алтарь, потому что где мне еще быть, как не на алтаре.
Они смотрят на меня так, будто собираются сказать, если вы сейчас не исчезнете, мы вызовем полицию – я тоже смотрю на них так, будто хочу сказать, что это я должен буду вызвать полицию, если вы сию минуту не уберетесь, потому что это мое, мой... ну не дом, не знаю, как сказать, но мой, понимаете?
Приходит полиция, смотрит, разводит руками, говорит этим – их шестеро – а мы что можем сделать, как я его выгоню, вы сами-то подумайте. Полиция смотрит на меня, тоже разводит руками – ну а что мы можем сделать, как мы можем их выгнать, вы сами-то подумайте.
Вечереет, я устраиваюсь на председательском месте, где раньше был алтарь, остальные – их шестеро (передайте до, передайте ре, передайте соль, а чафе кончился, а что-то фарштекс перефаршили), - упорно делают вид, что меня нет.
Приходят гости, им показывают залы, чуть не проходят сквозь меня, отмахиваются, а, да, раньше здесь святилище какое-то было, да откуда мы знаем, какое, говорим же, какое-то, да не знаем мы, да какая разница в самом-то деле...
Я прихожу сюда каждый вечер, сажусь на председательское место, где раньше был алтарь – что-то должно случиться, что-то должно произойти, но я не знаю, что именно, - потому что я не знаю, кто я, что я, и что должен делать. иногда я в отчаянии останавливаюсь перед алтарем (бывшим, бывшим алтарем), смотрю на темный экран, что-то нужно сделать, на что-то нажать, мои пальцы (да есть ли у меня пальцы?) проходят сквозь алтарь, здесь нужен кто-то, кого нет...
Он приходит по вечерам, когда садятся ужинать, он стучит в дверь, которую ему не откроют, он кричит, что это очень важно, от него отмахиваются, кто-то говорит вскользь, а-а-а, это жрец какой-то был в святилище, да мы откуда знаем, какой, мало ли во что они там верили...
Они (их шестеро, я их не знаю) вызывают полицию, полиция прогоняет этого, который у дверей, куда-то увозит, он возвращается на следующий день, его снова увозят...
Вечером собираются за столом, ждут гостей, я сижу на председательском месте, там, где был алтарь. В дверь звонят, кто-то из шестерых (я не знаю их имен) встает, открывает дверь, - кто-то с улицы врывается в залы, ай, ах, сбивает с ног открывавшего дверь, бросается ко мне туда, где был алтарь...
Хлопают выстрелы, один, два, три, несть им числа...
...приходит полиция, сам виноват, в дом ворвался, ну что вы хотели, а мы что должны были сделать.
.
...вечером собираются за столом (передайте до, ре, ми, фа, соль, а ноты кончились, а что-то опера сегодня пероперена), я сижу на председательском месте, где раньше был алтарь. Он сидит напротив меня, вернее, сидел бы, если бы был жив. Они (их шестеро, я не знаю их имен) делают вид, что там никого нет. Мы сидим друг напротив друга, смотрим друг на друга, кто-то, накрывая на стол, забывается, ставит нам тарелки, мы смеемся, насколько мы вообще можем смеяться, когда нас нет. Отчаянно пытаюсь понять, кто я и что я, - но я не могу познать самого себя без тех, кто помнит обо мне, а их нет, вы понимаете, их совсем нет, после того, как грохнул третий выстрел, их не осталось. Он, сидящий напротив меня, отчаянно пытается что-то вспомнить, беспомощно протягивает руки к алтарю, к экрану, но тут же замирает, потому что в этот момент был выстрел, - когда он потянулся к экрану. Я тоже пытаюсь вспомнить то, чего я не могу помнить, потому что меня нет, - бесконечно далекий мир где-то там, под далекими звездами, какие-то врата, которые откроются, если что-то сделать с экраном, но я не знаю, что, знал тот, сидящий напротив, только сейчас он ничего не знает, мертвые не могут знать.
Вечером собираются за столом, говорят о чем-то ни о чем, передайте соль, передайте ля и фа, а чай сегодня перечаили, а солнце гаснет, а что делать, да где ж нам понять, тут умнейшие головы бьются, и ничего – хочется орать в голос, я же знаю, знаю, если бы я пришел к вам, вы бы тоже знали – но меня не слышат, я сам себя не слышу, потому что меня нет.
После ужина расходятся по комнатам, желают друг другу спокойной ночи, пугают друг друга, а раньше здесь святилище было, у этих еще, которых завоевали, да их и не осталось, они тут какого-то вызывали, не пойми кого, вот придет он к тебе ночью... Расходятся, младшая замирает в дверях столовой, задерживает взгляд на мне и том, сидящем напротив, - мне кажется, она не просто видит, она смотрит, мне кажется, она что-то понимает, или по крайней мере пытается понять...