О нюансах профессии, законе парных случаев и самых сложных исследованиях корреспонденту агентства «Минск-Новости» рассказала судебно-медицинский эксперт.
Глядя на эту миловидную блондинку в белоснежном медицинском халате, никогда не подумаешь, что она судмедэксперт с 24-летним стажем. Много времени специалист проводит в секционном зале, вскрывая трупы с признаками криминальной смерти или скоропостижно умерших, не имеющих хронических заболеваний людей, помогая установить истинную причину их ухода из жизни, степень тяжести полученных телесных повреждений. Знакомьтесь: заместитель начальника отдела общих экспертиз № 2 управления судебно-медицинских экспертиз Управления государственного комитета судебных экспертиз Республики Беларусь по Минску Светлана Горелик.
— С выбором профессии окончательно определилась на 5-м курсе института после лекций легендарного судмедэксперта профессора Германа Пучкова, — вспоминает Светлана. — Мне было не особо интересно лечить людей, но на поступлении в медицинский в свое время настояла мама. Причем сами родители не врачи: отец служил в уголовном розыске, а мать работала учительницей. Узнав, что собираюсь стать судмедэкспертом, она до последнего меня отговаривала, просила моих подруг разубедить меня.
— Помните первое вскрытие, на котором довелось присутствовать?
— Я тогда училась в Каунасской медицинской академии. Было очень страшно. В секционном зале все напоминало классический фильм ужасов: сумрак, окна завешаны черными шторами, а лампа светила исключительно на стол с трупом. Едва в обморок не упала. В Гомельском медицинском институте, куда я перевелась, все было иначе — зал больше напоминал операционную.
— Вашу работу окружает множество мифов и стереотипов. Может, воскресал кто-нибудь?
— Нет, такого не было (смеется). Для меня это обычная работа. Единственное, иногда срабатывает закон парных случаев, когда встречается несколько трупов подряд с почти идентичными заболеваниями.
Но это не мистика, а банальное стечение обстоятельств.
— От родственников умершего какие-либо претензии поступают?
— Нет. Общение с ними сведено к минимуму. Мы ведь часто вскрываем криминальные трупы, а близкие умершего — заинтересованные лица, поэтому нам нельзя разговаривать с ними. За редким исключением могу лично объяснить им причину смерти.
— Приемка трупа происходит так, как в кино, с биркой на ноге?
— Не обязательно. Она может быть и на руке, когда у человека, например, обуты ботинки. Ведь у нас не патологоанатомический морг — к нам привозят тела людей, которые могли умереть скоропостижно на улице, погибнуть в ДТП…
Кто их будет раздевать и зачем? Мы же не только исследуем сам труп, но и осматриваем его одежду, повреждения на ней, наложение грунта, изучаем возможные изменения на обуви…
— Что для вас самое сложное в работе?
— Вскрывать трупы детей. Очень тяжело морально. К счастью, это доводится делать нечасто.
— Чем пахнет в секционном зале?
— Если там нет тел, то ничем. Когда идет вскрытие, безусловно, присутствует специфический запах. А если гнилостно измененный труп, то он сильный.
— Обязательно проводить вскрытие или иногда можно обойтись без него?
— В редких случаях — например, когда у человека отрублена голова, торчит в сердце нож, имеется странгуляционная борозда на шее…
Кроме того, судмедэксперты проводят исследования живых людей — определяют тяжесть телесных повреждений, устанавливают факты изнасилований.
— Какими инструментами пользуетесь?
— У нас специальные секционные наборы, в которых имеется все необходимое: ножи, ножницы, пинцеты, скальпель и так далее. В арсенале судмедэксперта есть и электрические пилы. При вскрытии трупа помогает санитар, который под контролем эксперта выполняет механическую работу, требующую определенных физических усилий.
— Кого вскрывать сложнее?
— Тех, у кого большая масса тела, — у них бывает непросто извлечь органы для исследования.
— Что происходит с трупами, которые никто не забирает?
— Какое-то время они хранятся в морге. Потом направляется ходатайство в орган, выносивший постановление о вскрытии, чтобы нашли родственников умершего либо дали разрешение на захоронение.
— Светлана, расскажите о самом запомнившимся случае из практики.
— Помимо основной работы, мы с коллегами выезжаем на места происшествий в составе следственно-оперативной группы. Так, однажды поступило сообщение, что в арке дома найден труп молодого человека. При первичном осмотре я тогда обнаружила у него перелом руки и еще некоторые явные телесные повреждения.
Темнело, привезли специальное освещение, работающее от генератора. Пока следователь все описывал, я стояла напротив арки, которая, к слову, была тупиковой, и заметила на земле следы протекторов шин. Было очевидно: машина заехала в нее, резко затормозила и выехала задним ходом. Дальнейшие исследования подтвердили версию о ДТП. Позже нашли и машину, и виновного в смерти парня.
— Много бумажной работы?
— Да. В морге эксперт диктует все лаборанту, а после самостоятельно пишет заключение.
— Есть ли у вас профессиональный сленг?
— Нет. За годы работы я ни разу не слышала, чтобы кто-то из коллег как-то пренебрежительно называл трупы. Смерть нужно уважать, все мы там когда-нибудь будем…
— Имеется ли у экспертов «кодекс чести»: что можно делать, что нельзя? Например, выкладывать фотографии вскрытия в интернет…
— Уверена, у моих коллег даже мыслей таких никогда не возникало! У нас работают очень интеллигентные люди.
— Вы принимаете студентов?
— Да, приходят, участвуют, интересуются. Если честно, я за ними не смотрю — для этого есть преподаватель. Когда вдруг становится плохо, они просто покидают зал.
— Как относятся к вашей работе друзья и родственники?
— Нормально. Но когда старшему сыну было лет 10, он мне однажды сказал: «В школе мы рассказываем о родителях. У кого-то мама банкир, у кого-то — учитель, предприниматель, а мне стыдно сказать, что моя работает в морге». Теперь он очень мной гордится и сам служит в Государственном комитете судебных экспертиз.
Фото Павла Русака
Смотрите также: