Рене всхлипнула, пытаясь унять слёзы и говорить, обернулась в комнату:
- Ты читаешь меня, как книгу, даже лучше — видишь, как мир через стекло. Так посмотри, посмотри, сколько любви досталось мне, сколько счастья я видела! Загляни в меня, и ты увидишь желание жить. Умирая снова и снова, я снова и снова буду молить богов о жизни. Потому что она прекрасна.
Вседух долго молчал.
Рене молчала тоже, боясь помешать, спугнуть его решения.
- Если я скажу, что убью тебя, заглядывая в твой разум, убью окончательно, без права перерождения, сделаю тебе немыслимо больно, так больно, как тебе ещё никогда не было ни на Тверди, ни в Яви, ни в Серебре, ты тоже распахнёшь себя ради мира?
Рене очень хорошо знала, что такое боль. Очень хорошо знала, какими долгими могут показаться мгновения боли, если она запредельна. Сердце её сжалось от ужаса, она судорожно вдохнула.
Опять? После смерти, отдав всё, отдавать снова дань своей болью?
- Да.
Вседух опять замолчал.
Когда он продолжил, Рене вздрогнула от звуков голоса:
- Ты не сама пошла ко мне, тебя столкнули в Колодец Желаний. Столкнул... очень близкий. Брат.
- Да. Если бы я делала это сама, я бы подготовилась и попыталась вернуться.
- Я могу его наказать.
- Нет!
- Почему?
- Зачем? Он запутался. Он слишком слаб духом, поэтому...
- А ты, стало быть, сильна?
Рене улыбнулась:
- Не-ет, вряд ли.
Вседух опять замолчал, но теперь Рене чувствовала его в своей голове. В своих мыслях. Он трогал самое сокровенное, самое внутреннее.
- Твоя мать...
- Да. ... Я бы хотела, чтобы она осталась жива.
- А если я скажу, что её убил кто-то, хорошо знакомый тебе?
Рене смотрела с минуту остановившимся взглядом, качнула головой:
- Она мертва.
- Значит, ты не любишь мать? Не хочешь отомстить?
- О... Ты же видишь, что люблю! Месть... Причём тут месть?
Вседух не давал опомниться:
- Демон, которого ты любишь... Он предал тебя, бросил... оставил. Ты и ему не желаешь зла?
Рене не смогла сдержать рыданий, опустилась на пол, закрыла лицо ладонями, мотнула головой:
- Нет.
Слова звучали глухо из-под ладоней.
- Ты же понимаешь, что, когда он уйдёт, твои щиты рухнут и ты погибнешь?
- Да. Да, наверное.
Вседух молчал долго.
- Я не вижу в тебе зла. Почему? Ты никому не желание зла?
Рене опустила руки и рассмеялась сквозь слёзы:
- О, конечно же, желала! Иногда даже всему миру.
- Все люди таковы?
- Не знаю, каковы все, - Рене помолчала, - Но... Все хотят жить. Значит, мир неплох.
Рене пошарила на поясе и, к удивлению, нашла там свою сумочку. Разыскала в ней платок, промокнула тонкой тканью глаза, пробормотала:
- Было бы в нём меньше горя...
- Это можно исправить...
- Но исправлять уже не мне, - улыбнулась слабо, ломко.
- Отчего же, я — Вседух.
Рене застыла:
- Давать надежду, - тут её голос сорвался в рыдания, - Надежду там, где её нет и не будет... Это жестоко.
- Уничтожить мир, по-твоему, тоже жестоко?
Рене дёрнула плечом:
- Ты же Вседух, - она постучала пальцем по виску, - Ты же в моей голове.
Вседух молчал, и Рене сказала вслух:
- Да, это жестоко. Мир прекрасен, сейчас, такой, как есть - прекрасен. А ты хочешь его уничтожить, всех убить, просто потому, что там случается зло. И вместе со злом уничтожить и то доброе, хорошее, что в нём тоже есть.
Она говорила немного устало, страстно, но так, как говорят после долгих слёз. Вымотано, чуть равнодушно, честно. И просто. Просто потому, что сил на враньё обычно не остаётся. И на подбор красивых слов — тоже не остаётся.
Вседух читал её внутри и слышал её снаружи. И это не расходилось. Забавная, странная.
Красивая. Как новая мысль. Владеть!
- Если зла больше?
- Не больше, нет. Хорошего всегда больше. Все хотят жить. Было бы иначе — не хотели бы.
- Так уж и все?
Рене задумалась, перебирая свои боли. Ухмыльнулась, тиская и терзая пальцы:
- Да, почти.
- И ты бы хотела вернуться?
Рене подняла глаза, светлые, беззащитно-обнадёженные: поманили счастьем, но ведь обманут? Или нет?
- Да, - и голос дрогнул. - Да, хотела бы.
Смотрит вниз, ресницы дрожат, пальцами мнёт и гладит, терзает пальцы, тонкие, хрупкие.
- Зачем?
Она снова подняла глаза. Серебром полыхнуло, и Вседух увидел в её мыслях череду лиц, оставленных там, в мире. И выше других, больше и дальше — тот, к которому так рвалось её сердце.
Зачем? - Да разве она, слабый разумный, знала, зачем? Потому что счастье — только там, где он. Вот зачем...
- Но ведь там снова боль...
- Да, - дёрнула плечом.
Жаль её отпускать. Жаль, но она вернётся. Всё равно вернётся. Все возвращаются.
И тогда будет вечность для разговоров.
Но ей снова будет больно.
- А если... нужно остаться, чтобы мир жил?
Расколотое. Больно. Падение. Оставленные всё дальше — целый вихрь образов в её мыслях. Белый и зелёный город всё дальше.
А снаружи... Снаружи и не видно ничего.
Короткий всполох — подняла глаза, но смотреть не на кого, не на что. Отошла к стене в сад, плечи чуть подняты, скруглены, будто хочет закрыться от чего-то. От кого-то — вернее всего.
- Как скажешь.
Но надежда умирала в ней, больно умирала, и Вседух чувствовал её боль. Сам причинил боль. От этого... было странно. Неуютно и хотелось исправить.
Отпустить? Вернуть?
Жаль. Вот только это — её желание. Пламенное, яркое. Значит, там не только боль.
- Ты любишь?
Оглянулась в комнату, через плечо взглянула:
- Знаешь же...
- Знаю. Потому и спросил.
Спросил, чтобы почувствовать в её мыслях этот вихрь. Яростное, жгучее желание быть рядом. Тихое любование им, руками, движениями, телом. Наслаждение моментами рядом, моментами, когда он раскрывался, показывал себя. Когда любил её: смотрел на неё, восхищался ею, защищал, когда берёг её и пытался лечить. Когда заботился о ней, о сильном, о магистре, о котором никому бы и в голову не пришло заботиться. Для него она была хрупкой и слабой, и когда это стало не так... Опять стало больно.
«Интересно, каково это, когда так любят?» - Вседух осторожно прислушивался к своим ощущениям. Сожаление? Да... Сожаление о том, что он не знает этого.
Поддержать автора можно здесь или, если не жаль лайка или подписки - то прямо тут.