13
"БЕЗЗВУЧНОЕ ИМЯ
Утром, перед самым рассветом, шел дождь.
Он начался почти неслышным вздохом, пронесшимся в воздухе - и шелест листьев под каплями поднимался вверх. Ровный шум усыпил меня, когда уже бледнело, проступая в стене, окно.
Спал я недолго, привыкнув за последнее время к своей бессоннице. Обычно меня радовал уже сам факт засыпания, даже на короткое время, и лишь одни глаза назавтра выдавали усталость. Они слезились, будто я вглядывался и вглядывался в немногие свои строки, не улавливая порой ни их смысла, ни смысла того, что постоянно отвлекало меня при этом.
Я приехал сюда и сразу понял, что вступили в силу те законы, которых я не знал, но предчувствовал раньше. Маленькая деревня из нескольких домов показалась мне знакомой. Я старался вспомнить, где видел странный узор на стене дома, в котором мне предстояло прожить лето, выпавший из трубы и лежащий на крыше кирпич, полукруглую трещину в оконном стекле.
Дома стояли по кругу, земля в центре просела различимой на расстоянии воронкой и, казалось, еще не остановилась до конца в своем медленном движении вниз. Крыши стали скошенными, и если бы продолжить линии их козырьков, они должны были сойтись в одной точке, своей тяжестью давящей на землю. Улицы не было - протоптанная когда-то тропинка, извиваясь перед домами, вырывалась все же из неровного круга к лесу.
Мне пришлось попросить у старухи, жившей в соседнем доме, керосину, чтобы промыть проржавевший замок. Я сидел на старом рассохшемся крылечке спиной к двери и чувствовал, что прислушиваюсь к несуществующим звукам. Это было похоже на напряжение памяти, когда вспоминаешь пропавшее слово - на поверхности воды остался дрожащий след всплеска, а где-то в глубине, навсегда невидимая, плавно кувыркается монета, не достигая дна в бесконечности падения.
Я слышал, как струился вверх жаркий воздух, шевелилась высокая трава и в доме скрипели половицы. И когда я оглянулся и встал, чтобы открыть дверь, движения мои были скованны, и волосы шелохнулись, словно их коснулся ветерок.
В доме я осмотрел все углы, думая при этом, что просто знакомлюсь с новым местом. Потом я был занят уборкой и удивительно умело находил себе работу, о которой раньше даже не подумал бы. Зачем мне понадобилось мыть окна? Эта мысль пришла ко мне в тот момент, когда трещина под рукой скользнула еще дальше, едва не до конца замкнув круг.
Весь день я убирал в доме и к вечеру даже устал. Во сне видел расстилающиеся у моих ног темные горы и посреди них сияющее желтым светом ущелье - в самой глубине свет был ослепительным и поднимался вверх, переливаясь. На его фоне отчетливо чернела фигура человека, летающего с расставленными руками. Раньше я тоже летал во сне, но в эту ночь я впервые видел, как летает кто-то другой, не известный мне из-за расстояния.
Днем я пошел в лес. Но шел только по дороге, которая и соединяла деревню со станцией - почему-то не хотелось входить вглубь хмурых и неподвижных деревьев, не шевеливших даже своими кронами. Казалось, что тишина здесь направлена в обратную сторону и втягивает в себя застывшее время. Стало даже интересно - в каком же месте этой дороги я поверну назад? И как только возникла эта вначале шутливая мысль, вместе со мной об этом подумал еще кто-то - по спине пробежал холодок - я уже оглядывался по сторонам чаще обычного.
Дорога поднялась вверх, и на самом гребне зашелестел вдруг ближний дуб - я скользнул взглядом по его стволу и остановился. "Самое высокое дерево, и ветер дотронулся до верхушки", - подумал я, стыдясь своего внимания к обычным вещам. Я поспешил обратно, не глядя по сторонам, ожидая только увидеть прогалину света на выходе из леса.
И хотя деревня открылась издалека в спокойной и притягивающей дымке, хотелось остаться где-нибудь здесь, между лесом и домом, посреди простора воздуха и неба над головой. Я уже тревожился, что начинается время одного чувства, овладевающего мной полностью - не давая сил думать. Я вспомнил, как последние дни в городе ходил по улицам, почти не разбирая дороги, безо всякой цели бесконечных прогулок, словно ткал самому себе паутину улиц и дворов. И поездка в эту деревню оказалась хотя и придуманной, но все же радостью.
Вернувшись из леса, я более удобно передвинул стол - перед глазами, если поднять голову, было окно. И занялся тем, что перечитывал в своих тетрадях начатые первые страницы, словно пересматривал знакомые до каждой мелкой черточки фотографии.
Такими я вспоминаю сейчас первые два дня, прожитые в этом доме. Остальное время стало совсем другим, и границей оказалась ночь, когда я попытался продолжить первую страницу одной из тетрадей.
Еще зимой в городе я начал писать рассказ, который казался необычным. Я наполнялся чувством вседозволенности и силы - но кто-то отнимал у меня слова. Иногда, далеко от дома, я думал, что будь сейчас передо мной бумага, я написал бы то, о чем не только мечтал, но и буду вспоминать всю оставшуюся жизнь. Открывался переход в другой мир, где все объяснимо, и мне казалось, что я могу по тонкому лучику, сотканному из слов, перенестись туда. Я спешил домой, бросался за стол, но проходили минуты, доказывающие, что счастье утеряно. Я не хотел тех уступок, которые зачастую делает сам себе автор, объединяя в странной сговорчивости одновременно заказывающего и исполняющего. И я опять выбегал из дома, чтобы насладиться счастьем одинокой, не связанной ни с чем, свободы.
Однажды вечером, подходя к дому, я остановился. При этом я почувствовал, как что-то изменилось в окружающем меня мире.
Мне показалось, что я не один на улице. Но она была пуста совсем, и только поземка перелетала по асфальту.
И тогда впервые появилась странная мысль, что рассказ мой уже существует, даже не написанный на бумаге.
Жена открыла дверь, и по ее лицу я понял, что выгляжу необычно. Я навзничь стал к стене, вздохнул и сказал: "Хорошо, что я здесь, да?"
Только ей принадлежало единственное в мире движение рукой, когда она пальцами дотрагивалась до моих губ, словно проверяя возможность слов. Иногда мне казалось, что это тайный жест, похожий на снятие печати.
Я лишь молча шевельнул губами, улыбаясь в ответ на ее прикосновение.
Потом мы сели за стол на кухне. Мне не хотелось есть, хотя за весь день, бродя по городу, я даже не вспомнил о еде. Я смотрел в испуганные глаза жены, гладил ее по руке, улыбаясь - значение этой улыбки мне было неважно - и чувствовал, что это тоже необходимо сейчас делать.
"Помнишь тот бульвар, на котором нам нравилось гулять, если при этом шел снег? Знаешь, кого я там встретил?" - Я чуть помедлил и сказал, растягивая звуки в совершенно искреннем счастье: - "Анну, да, Анну".
Я поспешил дальше, опережая самого себя. "Я не хотел тебе говорить. Но ведь ничего не произошло, ничего. Мы разговаривали, падал снег".
Вначале жена, кажется, понимала меня больше, чем я сам, но чем дальше я говорил, - она тревожилась лицом, пробуя, наверное, все возможные варианты той жизни, которая начиналась у нас - а я знал, что начинается что-то совсем новое.
Я рассказывал, как шел снег, как шевелились губы, как шла Анне шапка - я назвал ее боярочкой - как я упал, поскользнувшись, - и сам удивлялся новому, придуманному миру.
Я входил в него, как в детстве когда-то вступал в понедельник - новое начало времени.
Потом я замолчал, затаился, глядя в темное окно, остановив свой взгляд на отражении жены. Она закрыла глаза и зажала ладонью рот, и в отражении это выглядело картиной, которую, мне казалось, нарисовал я.
"Только, пожалуйста, усни сегодня, я купила снотворное", - сказала она. "Да-да, спасибо, я очень хочу уснуть, только немного посижу и все доем - так вкусно". Мне нравилось это говорить, и жалко было, что нельзя говорить так бесконечно.
Жена ушла, я слышал, как она раздевается, и меня страшно потянуло туда, где шуршала ее одежда, но я сидел оцепенев, глядя в окно, - и голые ветки дерева, освещенного фонарем, казались трещинами на стекле.
Я чувствовал, что рассказ мой уже пишется, и начало его было даже прочитано кем-то за короткое время, вобравшее в себя и перелетающую по асфальту поземку, и открытую женой дверь, и оцепенение, в котором я прислушивался к последним словам.
Но странно - я знал, что совсем не хочу писать эти слова на бумаге. Несколько дней я заставлял себя, но после двух-трех фраз начинал ощущать, как в комнате нарастает какое-то странное, неизвестное мне раньше напряжение - я слабел в нем, руки наливались тяжестью, и меня почему-то тянуло оглянуться на дверь.
В конце концов я прятал в стол бумаги, чтобы их не видела открытыми жена, одевался и опять шел бродить по улицам.
Когда уже почти не оставалось сил и я возвращался домой, то представлял те места, где мы были сегодня с Анной, ее неслышный смех и молчаливые слова. И само имя ее было беззвучным.
Чаще всего я видел ее на бульваре, где мы встретились впервые. Она трогала рукой пустые детские качели, толкала их, и качели превращались в маятник, движение их не прекращалось даже тогда, когда мы оглядывались назад уже в конце бульвара.
С женой я был таким же, как и всегда - но знал, что в этом она видит мою неискренность. Однажды она начала разговор о моей бессоннице, о враче - и это было единственное, что вывело меня из равновесия. Я чувствовал себя несправедливо обиженным. Стараясь все же быть спокойным, я долго говорил, что не надо вмешиваться в мои чувства, и чем больше я говорил слов, где-то мною слышанных, тем больше мне было обидно.
Когда я сказал: "В конце концов, ты не можешь сказать, что я тебе изменяю", - жена заплакала. Мне стоило огромного труда сказать: "Давай только обойдемся без врачей, и не плачь", - и погладить ее по плечу.
Весна ничего не изменила, оказавшись только временем между холодами и ожидаемым летом. С женой мы решили, что мне надо побыть одному, пожить где-нибудь в деревне. Все было устроено через друзей, купивших недавно дом в деревне, куда сами они в это время поехать не могли.
И рассказ, который я начал писать зимой, но так и не продвинулся дальше нескольких фраз на тетрадной странице, я решил дописать здесь.
Я сел за стол вечером и долго смотрел, как отсвечивает закат в трещине стекла. Если покачать головой, то круг оживал, переливаясь, и красный свет его стекал вниз. Я подумал, что если трещина соединится как-нибудь в замкнутую линию, то будет напоминать скорее овал - словно застывший выпуклый портрет на гладком камне.
Было совершенно тихо, и я подчинялся этой тишине, стараясь не пошевелиться, и только тихонько покачивал головой. Вдалеке за окном темнел лес - и воздух там был неподвижен.
Я включил лампу и начал писать. Первые слова оказались продолжением тишины и покоя, и я уже предчувствовал радость, которая замаячила впереди. Первая страница была уже перевернута, и я не хотел останавливаться - слова наконец дождались своего проявления.
Странный звук, на который я вначале не обратил внимания, все чаще и чаще заставлял меня прислушиваться. Похоже было, что скрипит перо - я ведь давно не писал, и сейчас держал его под непривычным углом, стараясь, чтоб линия была потоньше. Но звук несколько отставал от пера. Я старался не прислушиваться, чтобы не отвлечься от готовой фразы, но внимание помимо моей воли переключалось на этот скрипящий, с легким позваниваньем, звук.
Когда я написал имя "Анна", - звук при этом вздрогнул и на мгновение завис неуловимым вздохом.
Я поднял голову и увидел, что забыл задернуть занавеску на окне. Прямо передо мной, ясное до зеркальности, было мое отражение, а рядом, в центре овальной трещины, через туман стекла беззвучно шептали слова чьи-то губы. Лица нельзя было разобрать - я застыл, вглядываясь в это пятно, и почувствовал, как шевельнулись волосы.
Звук еще полностью не исчез и доносился от окна. Казалось, кто-то настолько осторожно давит на стекло, что трещина расходится, вытянув обычный звон стекла в бесконечно тоненькую линию. "Паутинка звука", - пронеслось в моей голове.
Я оглянулся и быстро встал, пересилив себя. И все исчезло - и звук, и шевеление за стеклом. Я закрыл на минуту глаза, чтобы дать им отдохнуть - наверное, они устали от яркого света лампы - тонкие лучики всегда покалывали глаза через мелкие дырочки абажура.
Постояв так еще немного, я подошел к окну и вялой, словно перетруженной рукой затянул занавеску. Хотелось ходить по комнате, но я уже прислушивался к каждому шороху и опять сел к столу.
Хотя я и не смотрел в сторону окна, все внимание было устремлено туда. Писать не хотелось, забылось то плавное и быстрое, почти не зависящее от меня движение, в котором вспыхивали новые слова. Но я все же взял ручку и даже внутри себя смог усмехнуться тому, что начал писать с самым легким нажимом - из-под пера выходила тонкая, совсем как паутинка, линия.
Я хотел описать тот жест, которым Анна поправляла завиток, все время выбивающийся у нее из-под шапки.
"Так Анна могла касаться волос ребенка, чтобы поцеловать его, спящего", - написал я и прислушивался к едва различимому стеклянному поскрипыванию, нарастающему и вдруг опавшему в слабом вздохе. Я взглянул в сторону окна, и занавеска качнулась. Во мне холодом пронеслись слова, которых я не понял сам. По потолку пробежала тень, и показалось, кто-то стоит за моей спиной. Оглядываться не хотелось - я представлял пустую комнату, но видел себя сзади, оттуда, где мне почудилось чье-то присутствие. Я положил ручку и закрыл тетрадь.
И вспомнил, как однажды шел по бульвару и увидел впереди, в уходящей редкой толпе людей, отороченную мехом шапочку. Я поспешил вслед за ней, и мне действительно казалось - как только я обгоню и оглянусь, то увижу наконец то лицо, ясно представить которое не получалось никогда.
Я слышал быстрый скрип снега под моими шагами, вот к нему присоединяются более легкие шаги, я поворачиваю голову - но странное шевеление воздуха, словно растворенное в белесом свете, мешало взгляду.
Я все же уснул, когда стало совсем светло. Когда утром подошел к окну и отдернул занавеску, то показалось, что трещина стала больше. "Не хватало только замечать, на сколько она увеличилась", - подумал я, и еще один день начался.
Днем комната странным образом скрывала все воспоминания о ночном времени. Я смотрел на окно, на стол, за которым сидел вчера, и воспоминания о прошедшей ночи тоже прятались до того времени, когда вспыхнут, обновленные. Это становилось уже дневным чувством: ожидание устремлялось к вечеру, не давая пустоты отдыха.
Наверное, надо было опять куда-то пойти, и я выбрал противоположную от леса сторону - там поле поднималось вверх, и хотелось зайти туда, чтобы осмотреться как можно шире вокруг.
Идти пришлось долго, и я устал от подъема. Когда на самой верхней точке оглянулся, то задохнулся от простора - вид открывался такой постоянный в своей красоте - не хватило бы целого дня для совмещения этого пространства с одним человеческим взглядом.
Внизу, вдалеке, маленьким кольцом стягивалась домами деревня, и за ней тянулся бесконечный до горизонта лес, поднимавшийся к небу дальним краем. И верхушки самых высоких деревьев были все же ниже, чем поле. Вчера, когда я выходил из леса, то не заметил, что дальнее поле так высоко.
Разноцветно виднелись крыши домов - казалось, там не может быть ветра, и воздух, оседая, наполняется силой и тяжестью.
Я долго еще так стоял, и чувства мои стали ясными и спокойными. Возвращаясь обратно, я надеялся сразу после обеда продолжить работу. Но подойдя к своему дому и еще не совсем поняв, что же изменилось, я остановился.
На крыше не было того кирпича, который я увидел в первый день. Пустой отпечаток доказывал, что кирпич лежал здесь долго, и только теперь что-то заставило его упасть вниз. Но и у стены дома его не было.
После обеда я не заметил, как уснул. Сидел на кровати, прислонившись к стене спиной, закрыл глаза на минуту - и проснулся, сразу глянув на часы: проспал я сидя два часа. "Ну вот, готова еще одна бессонная ночь", - подумал я. И вспомнил, что видел во сне падение. По наклонной плоскости катился закутанный во что-то человек, и потом издалека я увидел, как темная фигурка летит в пропасть. А снизу горел ослепительный желтый свет, мелькающий, будто исходил от неровного, горящего в глубине огня.
Когда стемнело и я включил лампу, ярко высветившую стол, то почувствовал, что все предметы в комнате уже готовы к странному действу - и я уже не в силах его изменить. Я знал, что сейчас сяду за стол, и даже если постараюсь избежать этого и лягу, например, спать прямо сейчас, ничего у меня не выйдет.
И стало удивительно спокойно. Думалось легко - перед тем, как писать, я часто испытывал состояние легкости и покоя, похожее на сон, в котором не надо ничем управлять, и мысли, не подчиненные воле, свободны и невесомы. Но когда написана первая фраза и выбран путь, уже следуешь только ему, и повороты кажутся ошибками.
Я вспомнил Анну и понял, что сегодня вижу ее намного яснее. Вот-вот ее лицо прояснится до конца, и локон шевельнется у виска, и я услышу наконец беззвучные слова.
Я видел мир, лишенный слов, и думал, что должен заполнить его звуками, и все прояснится: увижу ее глаза, и ветка с дерева упадет на снег, перевернувшись с сухим шорохом. Губы Анны шевельнулись, и мне показалось, я услышал, как она прошептала: "Качнулась ветка на снегу..."
По комнате, будто от закрытой резко двери, пронеслась легкая волна воздуха, и в окне вздрогнуло стекло. Я поднял голову - занавеска еще покачивалась. На улице зашумели деревья - налетел откуда-то ветер, и я представил, как уносится воздух сквозь протянутые в одну сторону ветви березы.
Я почувствовал на плече легкое прикосновение. Понимая ясно и отчетливо, что это мне только кажется, смог даже пошевелить плечом, но не хватало слабого усилия для разъединения реальности и ощущений, которые похожи на отраженный от невидимых предметов свет. Я опустил голову на руки и ждал, что ветер сейчас затихнет, как затихает подпрыгнувшее на мгновение торопливое пламя свечи.
Но прикосновение ощущалось все сильнее, и я уже боялся поднять голову - мне казалось, я увижу рядом с собой молчаливую фигуру без лица. По ногам пронесся сквозняк, словно дверь, внезапно открывшись, впустила с улицы затихающий ветер.
Остатки живого тепла дотлевали внутри меня, а кто-то ждал, когда тепло растает до конца, чтобы увести меня с собой. С трудом, медленно поднял я голову, чувствуя, что дрожу от холода.
Глядя перед собой, я стал ходить вокруг стола, делая все большие круги, пока не коснулся кровати. Не раздеваясь, я залез под одеяло, и когда немного согрелся, почувствовал, что у меня совсем не осталось сил, будто я шел целый день по незнакомой дороге, все время поднимаясь в гору.
Я лежал с закрытыми глазами и старался дождаться если не сна, то хотя бы легкой дремоты, но не мог расслабиться, боясь, что при этом тепло покинет меня. По странному ощущению, которое появлялось в воздухе, я понял, что наступает утро. И когда открыл наконец глаза, увидел обновленные утренним светом предметы в комнате, и лампа на столе медленно гасла.
Трещина в стекле удлинилась еще заметнее, и я воспринял это спокойно, как должное.
Днем я опять пошел прогуляться и случайно завернул на заросшую, едва различимую тропинку. Странно петляя по ровному месту, она огибала только ей известные препятствия. Я шел по ней, удивляясь плавным поворотам, и не заметил, как подошел к небольшому плотному леску. Среди стволов мелькнули кресты, и я понял, что это - деревенское кладбище. Не увидев ворот, я перепрыгнул небольшую канавку и остановился у крайней ограды.
Кладбище оказалось совсем не большим, и между стволами деревьев были видны все могилы. На старых потемневших крестах висели увядшие ленточки. Хотя за кладбищем никто особенно не ухаживал, все равно оно не выглядело заброшенным. Невысокая ровная трава росла только на могилах, оставляя проходы свободными. Все кресты были похожи друг на друга, будто делал их кто-то один.
И тут я увидел, что на дальнем конце, чуть поодаль от остальных могил, одиноко выделяется на общем фоне каменное надгробие.
Когда я подошел совсем близко, то знакомое чувство - будто я видел все это раньше - заставило меня вздрогнуть.
На месте фотографии было лишь овальное пятно. На камне тоже не было ни слова. Я подумал, что надпись может быть и на обратной стороне - и вдруг вспомнилось окно, когда смотрел на него утром.
Послышался шорох - и сухая ветка упала совсем рядом, перевернувшись на земле. Я оглянулся быстро вокруг - ворота были близко - странными, чужими шагами я направился к ним, и чувствовал, как холодно спине.
Отойдя далеко от кладбища, я остановился посреди поля. Перед глазами было овальное пятно, казавшееся двойным, словно неправильно сошлись края двух наложенных друг на друга изображений.
Ветер налетал порывами, я смотрел на качающиеся стебли конского щавеля - и в этом шевелении было что-то тревожное.
В деревню я вернулся вечером. Хотелось пить, и я вспомнил, что воды в доме нет. Зайдя за ведром лишь на минуту, я заметил, как быстро темнеет. Небо затянуло тучами, должен был пойти дождь. И когда возвращался с полным ведром от колодца, уже падали первые капли. Я подумал, что под шум дождя уснуть будет легче.
Но как только вошел в дом и включил лампу, то почувствовал, как в этом свете яснеет мой взгляд - словно я всматривался в одну далекую точку, не мигая.
И когда начал писать, руки мои дрожали от чувства бесконечности пространства между нами - и тот мир, которому принадлежала Анна, отзывался только на мои слова. Беззвучные и невесомые чувства не долетали туда, но, став словами, находили ответ - я вспомнил две прошедшие ночи, когда он коснулся меня.
Шум дождя за окном нарастал. Невидимые деревья раскачивались в темноте, и стены дома наполнялись гулом. Стол вздрагивал, и при этом заметно колебалась тень от абажура лампы.
Я писал и видел, как Анна подставляет ладонь под стекающую с зонтика струйку. Я покачнул зонтик, струйка пробежала по ее руке, и Анна вдруг подняла на меня глаза.
Сверкнула далекая молния, и отставший гром начал свой длинный звук осторожно и тихо, и вдруг прорвался совсем близко последним отчетливым ударом. Он заглушил дребезжание стекла, я поднялся и сделал несколько шагов к занавеске, которую опять забыл задернуть.
Стекающие по стеклу капли огибали трещину по краям, и я увидел в центре овала блестящие глаза. Они смотрели наподвижно, и в этом взгляде застыло вопросительное ожидание вот-вот произнесенного слова. Едва заметно шевельнулись губы, и я прошептал ее имя, чувствуя, как холод сковал меня стремительно, одной накатившей волной.
Сзади открылась дверь, и воздух, пахнущий травой, перелился в комнату. С трудом я обернулся и увидел черную пустоту двери. Последнее, что я помню - стол ударил меня в грудь, и я упал в темноту.
Я очнулся утром на полу, перебрался на кровать и мгновенно уснул. Несколько раз просыпался, на минуту лишь открывая глаза, и только поэтому знаю, что проспал больше суток. Ничего не снилось, хотя мне и кажется, что во сне я летал. Но это, скорее всего, я вспоминаю свой забытый сон из прошлой жизни.
Уже несколько дней я не подхожу к столу. Он стоит пустой посреди комнаты, и я все собираюсь сжечь бумаги, что лежат в одном из его ящиков.
Бессонница все же одолевает меня, и я засыпаю только утром, с появлением первых звуков, когда под крышей начинают шуршать и чирикать воробьи.
Сегодня я решил наконец уехать из этого дома навсегда.
Дождь все не переставал. Отойдя от дома несколько шагов, я не удержался и оглянулся. Под окном лежал овальный кусок стекла, покрытый изморосью, словно холодным дыханием.
Мне казалось, я стою на самом краю моей прошлой жизни, с которой должен слететь, как ненужный предмет с патефонной пластинки.
Я побрел прочь, с трудом выбирая на размокшей после дождя дороге места посуше."