Следующий рассказ принадлежит перу советского писателя В. П. Беляева.
Владимир Павлович Беляев — участник Великой Отечественной войны как ополченец, военный корреспондент, член Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников на Западной Украине...
ТАК и не удалось еще выяснить имя человека, о подвиге которого мне хочется рассказать. Одни говорят, его звали Прохор, или ласково Проша, другие возражают; «Нет, то был Семен, а фамилия его не то Васильев, не то Евстигнеев! » Но все сходятся на одном: был тот человек недюжинной силы, крепыш, и даже полная, казалось бы, инвалидность не смогла потушить в нем ту исконную русскую силу мастерового, которая передалась безногому сапожнику вместе с материнской кровью от прадеда к деду.
... Рассказывают, когда выкатывался он из подвала бабки Агнешки — загорелый, обнаженный до пояса, его мускулы так и играли под кожей сильных рабочих рук.
Он подталкивал громыхающую тележку, то и дело небрежно упираясь деревяшками, притянутыми к его ладоням сыромятными ремнями, и тележка с безногим постояльцем Агнешки катилась, подпрыгивая, по древним тротуарам Перемышля.
Подобрала ли его пани Агнешка той печальной июньской ночью, когда наши части надолго покидали Перемышль, или появился он у нее позже, когда утихло, — осталось тайной. Замкнутая, немногословная вдова железнодорожника со станции Журавица, она жила после смерти мужа в подвале большого дома, поблизости от моста, соединяющего оба берега реки Сан. Был у нее маленький огородик на окраине старинного города, рядом с бывшим австрийским фортом, и черная с белой пропалиной на лбу степенная коза, очень любившая пастись в скалистом парке королевы Ядвиги. Иной раз на целый день, до самого заката, оставляла пани Агнешка свою кормилицу на стальной цепи в зарослях тенистого парка, поодаль людных аллей, и когда солнце сваливалось за Винную гору, большое вымя козы становилось тугим и тяжелым.
Метрах в ста левее моста, около подвала, где жила Агнешка, и был расположен тот пограничный ДОТ, куда на рассвете 22 июня ворвалось четверо смельчаков-пограничников. Они выбежали в одном белье из здания комендатуры, уже пораженного первыми попаданиями немецких снарядов. Одни тащили ручные пулеметы, другие — «цинки» и ящики с уже набитыми патронными лентами.
Да и не только в Перемышле, но и по всей линии пылающей границы, от зеленых отрогов Карпат до густых и непроходимых Августовских лесов, занимали позиции воины в зеленых фуражках. Кому не удавалось выскочить в дверь, выпрыгивали из окон или выбирались из-под рухнувших стен сквозь огонь, охватывающий заставы.
Еще загодя, проведя тщательную разведку советских кварталов Перемышля, гитлеровцы в то первое утро войны выкатили прямо на набережную скорострельные пушки и пулеметы—«машингеверы» и вели огонь с открытых позиций. Они почти не маскировались, стояли в рост, без касок и с удовольствием наблюдали, как рушатся и загораются дома на сопредельной стороне. О, как они были уверены в успехе двадцать лет назад, убежденные в том, что все советские люди, захваченные врасплох коварным началом войны, после первых же выстрелов побегут на восток!
А те четверо пограничников ворвались в ДОТ и залегли надолго у его холодных, влажных от росы бойниц. Они повели фланкирующий огонь по зеленоватым надувным лодкам, что, подобно бегемотам, нагруженные солдатами, медленно двигались к советском берегу Сана.
Пробиваемые пулями из ДОТа, в котором, по сведениям немецкой разведки, еще вчера не было людей, десантные лодки, шипя, обмякали, шли на дно. Гитлеровцы пускались вплавь, но и здесь их, плывущих в одиночку, настигали пули смельчаков из ДОТа.
И даже после того, как гитлеровцам удалось до утра 23 июня 1941 года овладеть всем Перемышлем, ДОТ не прекращал огня. Немецкие лазутчики ничего не могли сделать с крохотным гарнизоном. А когда поутру 23 июня сводный пограничный батальон под командованием старшего лейтенанта Паливоды (Поливода — прим.) перешел в контрнаступление от района городских кладбищ, настигая где попало пирующих немцев и прижимая их постепенно к Сану, безымянный гарнизон ДОТа, стоявшего на отшибе, оказал неоценимую помощь советскому командованию.
К вечеру 23 июня почти все гитлеровцы были выбиты из предместья Перемышля. Лишь кое-где немцы постреливали с чердаков, пробираясь по крышам к своим.
Один за другим выбегали навстречу запыленным воинам в зеленых фуражках местные жители. Со слезами на глазах бросались они на грудь освободителям.
Лейтенант Потарыкин, узнав, что четверо смельчаков по-прежнему ведут огонь из ДОТа за мостом, послал к ним на связь двух бойцов с боеприпасами и питанием, но те назад не вернулись. Неизвестно, узнал ли маленький его гарнизон новость, которую сообщило всему миру радио Москвы, передавая утром 25 июня 1941 года очередное сообщение Советского Информбюро: «Стремительным контрударом наши войска вновь овладели Перемышлем».
То была весть о первом из городов, отнятых у немцев, о первом значительном контрударе Великой Отечественной войны. Теплилась в ней большая надежда!
Но даже, возможно, ничего и не зная, лишь догадываясь о продолжении боев по артиллерийской канонаде и частой перестрелке, что слышалась по обоим берегам Сана, его защитники все время поддерживали издали убийственным кинжальным огнем батальон Паливоды. И когда 28 июня, по приказу командования, батальон стал отходить по направлению к Судовой Вишне и Любеню Великому, маленький гарнизон прикрывал его отход.
Все попытки связаться с ним, передав бойцам приказ об отходе кончились неудачей. Гитлеровцы овладели ДОТом только после того, как у его защитников кончились патроны. Одного из пограничников вытащили оттуда с перебитыми ногами. Рассказывают, что немецкий командир из старых военных, обращаясь к солдатам, овладевшим ДОТом, сказал: «Учитесь у него, как надо сражаться!» (Но, может быть, люди ошибаются? Может быть, здесь речь идет о другом пограничнике, с соседней, девятой заставы, лейтенанте Столярове, которого немцы тоже вытащили из ДОТа с перебитыми ногами?)
Пограничник оказался в городе Ярославе. Оттуда ли, из Ярослава, получила его на излечение пани Агнешка или сам он добрался к ней после ампутации, были ли они знакомы до войны или познакомились случайно в те тяжкие, первые месяцы оккупации, когда древний Перемышль стал тыловым городом, — все это, повторяю, еще и поныне остается тайной. Достоверно лишь то, что безногий пограничник поселился в подвале у старушки Агнешки, с помощью ее добрых соседей соорудил себе для передвижения тележку и постепенно возвратился к своей старой, довоенной, профессии.
Правда, модные сапоги «англики» с твердыми высокими задниками да жесткими голенищами делать он так и не научился, но вот подметки набивал или каблуки перебирал отлично. К нему в подвал тянулся бедный люд со своей истоптанной, неприхотливой обувкой. Заезжали сюда крестьяне из окрестных сел — из Пикулинец, из Вовче, из Копысна. Расплачивались они с сапожником за ремонт обуви натурой: кто пяток яиц захватит, кто «полмеры» крумилей, или, по-нашему, полцентнера картошки, а кто побогаче — и кусок солонины. Безногий сапожник принимал дары, не глядя и не торгуясь. Он кликал свою хозяйку Агнешку, приговаривая: «Возьми, мать, пригодится для трудных времен», и, поблагодарив клиента, продолжал загонять одну за другой деревянные шпильки в дырочки, наколотые в коже шилом. Разве мог он забыть, как эта сердобольная одинокая польская женщина отпаивала его горячим козьим молоком, как перевязывала его кровоточащие культи и сколько страху натерпелась она при частых ночных «ревизиях», когда мертвоголовые стучались в дверь ее подвала?
Часто в присутствии сапожника крестьяне не без удовольствия вспоминали, сколько сала залили за шкуру гитлеровцам его друзья, пограничники в зеленых фуражках. «Видно, вы, советские хлопцы, из другого теста сделаны, — не раз говаривали ему клиенты, вспоминая доблесть его товарищей. — Вот даже ты ног лишился, а в жизни твердо стоишь! Любой ногатый позавидует!»
А он слушал все эти рассказы и похвалы, мотал их себе на ус и больше отмалчивался, опасаясь провокаторов, которые шныряли повсюду. Но, видно, жила в нем большая светлая дума и гордость за ту свою сражающуюся Родину, что вела бои у далекой Волги.
Когда в Перемышле все чаще стали задерживаться целые составы с обмороженными и ранеными гитлеровскими вояками и их тогдашними союзниками — венграми-салашистами и итальянцами, он все чаще подкатывал на тележке к вокзалу и глядел, как выносят санитары из товарных вагонов в перевязочные пункты недавних «победителей». Люди вспоминают: лицо сапожника преображалось. Веселый, сияющий вкатывался он в бар неподалеку от памятника Мицкевичу и, протягивая откуда-то из-под стойки смятые оккупационные злотые с горцем-гуралем на рубашке, требовал у буфетчика: «Проще, пана, едно дуже пивко!»
Видели его не раз и на тротуарах набережной Перемышля. Там выглядывали из-под снега полуразбитые, обгорелые ДОТы, и тот, на отшибе, запятнанный черными подтеками термитных снарядов, в котором кончил он воевать.
Но навсегда ли кончилась для него война? Одни ли прохудившиеся сапоги, забрызганные липкой галицийской грязью, шило, нож, молоток и соседство молчаливой хозяйки остались отныне его уделом? Мне думается, эти мысли мучили больше всего постояльца Агнешки, когда долгими ночами ворочался он, мучимый бессонницей, на своем коротком, детском ложе за печкой, И всякий раз, когда приходили такие мысли, он снова и снова явственно ощущал на своей заросшей голове зеленую пограничную фуражку.
Чувствовал он эту фуражку и в ту решительную короткую июльскую ночь 1944 года, когда под Бродами завязывалась «львовская битва», а здесь, через Перемышль, один за другим мчались на Запад немецкие поезда. Проносились, громыхая по знакомому мосту, на Краков затемненные немецкие поезда, а он, выбравшись из подвала тетки Агнешки, на этот раз очень осторожно, стараясь не производить шума, приближался к реке.
...Он внезапно вырвался на мост из темноты со своим смертоносным грузом и, зажигая бикфордов шнур, загромыхал по сухим доскам настила. Ошеломленные часовые открыли огонь по безногому сапожнику, что, подталкивая со страшной силой тележку, старался заехать как можно дальше. Но было уже поздно: заряд тола, неизвестно каким образом добытый пограничником, взорвался, и пролет моста, поврежденный взрывом, надолго рухнул в темную воду Сана вместе с хозяином тележки, прерывая движение гитлеровских поездов на этом участке.
...На днях пришло письмо из Перемышля с приглашением приехать на тысячелетие города. Оно совпадает с двадцатилетием начала Великой Отечественной войны. Польские товарищи пишут, что в юбилейном сборнике, посвященном тысячелетию города, отражен и славный подвиг советских воинов, вписавших героическую страницу в историю Перемышля в июне 1941 года. В эти торжественные дни наши польские друзья вспомнят, надо полагать, и подвиг пока еще безымянного советского воина, творимая легенда о котором обрастает все новыми подробностями, а люди, не знающие и поныне его фамилии, называют пограничника ласково: «Тэн, бэзноги шевц!»
В. БЕЛЯЕВ (1961)