Если речь заходит о политических свободах и правовом государстве, кто-нибудь обязательно вспоминает вынужденно подписанную в 1215 году английским королём Иоанном Безземельным Великую Хартию вольностей. Есть мнение, что этот прогрессивный документ положил начало современным демократическим ценностям. Есть, однако, и другое мнение, к тому же, высказанное вполне авторитетными исследователями. В контексте своего времени Хартия — документ реакционный, или, выражаясь более мягко, консервативный. Очевидно, чтобы хоть немного разобраться в вопросе, необходимо вспомнить этот самый контекст.
Хартия была подписана почти через полтора столетия после норманнского завоевания и воцарения короля Вильгельма. Это был очень насыщенный период в истории Англии. Русский историк Петрушевский однажды высказал о нем интересную, даже где-то парадоксальную мысль: «Самый верхний слой английского общества, составившийся исключительно из сподвижников Вильгельма и их потомков, всецело проникнутых феодальными понятиями континентального типа, не мог примириться с тем положением, в которое поставила его политика Завоевателя, потребовавшего от своих нормандских сподвижников такого же подчинения, как и от своих новых подданных, облагавшего их земли таким же налогом, как и земли англо-саксов».
Впрочем, если вдуматься, не такая уж она парадоксальная. То, что король обязательно блюдёт интересы феодальной знати — крайне примитивное представление. Часто он находится с этой прослойкой в очень непростых отношениях и заключает против неё политические союзы с другими слоями населения.
К слову, если из всех утюгов вы слышите, что некий правитель — страшный тиран и притеснитель прав и свод, то стоит удвоить бдительность. Очень велика вероятность, что притесняет он права и свободы тех, кто находится у самой верхушки государственной пирамиды. Иначе,кто бы оплатил распространение этой информации из каждого утюга? А права и свободы верхушки, в свою очередь, вполне могут включать в себя право делать всё, что заблагорассудится с теми, кто находится ступенью ниже. Крупные феодалы — класс тяготеющий к самодостаточности, королевская власть во многих случаях только мешает им жить. Потому, нередкой является ситуация, когда монарх заключает союз против магнатов с имеющимся в его распоряжении «средним классом». Чаще всего им оказывается служилое дворянство, иногда городская буржуазия, возможны и более экзотические варианты. Иногда очень удобно раздеть мятежного магната, чтобы за его счёт подкормить более скромных, но зато многочисленных союзников. Так делал Густав Ваза в Швеции , Генрих VIII в Англии, Иван Грозный в России. Само собой, страшные тираны. Ну, может, Ваза не совсем тиран, потому что вождь национально-освободительного движения. Хотя, кому это когда-нибудь мешало.
Но вернёмся в Англию интересующего нас периода. Политика Вильгельма Завоевателя была в этом отношении смешанной. Крупная знать получала новые обширные владения за счёт «мятежных» саксов, и это позволяло не бить с ней горшки окончательно, но феодальной вольницы Вильгельм накушался ещё у себя в Нормандии, и она ему надоела хуже горькой редьки. В Англии он с самого начала стремился выстроить централизованное государство с сильной вертикалью. Для этого нужны были союзники в средней части пирамиды.
Высшая знать острова была замещена норманнами, но при этом сохранились многие англо-саксонские правовые институты. Вильгельм короновался по англо-саксонскому обряду и короной англо-саксонских королей, но потребовал присяги лично королю от всех свободных землевладельцев, независимо от их отношений друг с другом. Никаких тебе «вассал моего вассала — не мой вассал». Парочка выступлений против короля со стороны прежних сподвижников случилась, но поддержки снизу они не нашли. Широкие англо-саксонские массы иметь дело с людьми короля со скрипом, но соглашались , а вот новых магнатов из норманнов ненавидели люто. Так что наступление на «права и вольности» высшего сословия началось уже тогда.
Первый Плантагенет - Генрих II с энтузиазмом эту линию продолжил. Его судебная реформа имела откровенно антифеодальный характер, передавая ряд важных вопросов исключительно в ведение королевских судов и разъездных коронных судей. Его же военная реформа была рассчитана на то, чтобы отодвинуть на задний план, и увеличить значение «вооружённого народа» - ополчения небогатых свободных землевладельцев-йоменов. Тут уж крупные феодалы не стерпели и подняли серьёзный мятеж, в который оказались вовлечены и многочисленные сыновья короля. Генрих II умер в одном из замков своих континентальных владений почти на положении изгнанника, но числится если не в великих, то по крайней мере в выдающихся.
Наследовавший Генриху Ричард Львиное Сердце при жизни отца активно против него выступал, но, заняв его место, пытался продолжать в том же духе. Получалось, впрочем, так себе, потому что Ричарду было некогда. Сначала он ушёл в Крестовый поход, потом угодил в плен к австрийскому герцогу, потом воевал за континентальные владения. Но всё-таки остался в фольклоре как защитник от феодального произвола. Защищал, правда, совсем уже вахтовым методом. Приехал — немножко защитил — уехал. А вы делайте, что хотите. Вы же не трусливые французские крестьяне, а английские йомены. Как вариант, можете податься в Шервуд.
После гибели Ричарда в 1199 году на английском троне случился король Джон, он же — Иоанн Безземельный. Самый младший из сыновей Генриха II также взял курс на централизацию и расширение королевских полномочий, но оказался настолько альтернативно одарённым, что умудрился поссориться и с крупными феодалами, и с мелкими рыцарями, и с горожанами, и с духовенством. Союз всех этих сословий против общего врага — довольно редкий в истории случай, но у Джона получилось. В 1201 году он не смог заставить своих вассалов отправиться воевать в Нормандию и вскоре потерял континентальные владения, за что и получил нелестное прозвище, с которым вошёл в историю. В 1205 году он отказался признать назначенную из Рима кандидатуру архиепископа Кентерберийского, после чего начался его длительный конфликт с папой Иннокентием III, человеком весьма амбициозным. В 1211 году дело дошло до отлучения. Отлучение монарха, с одной стороны, большое несчастье для подданных. Они даже не могут хоронить своих близких по христианскому обряду. С другой стороны, отлучение освобождает от присяги на верность монарху. Положение Джона стало совсем шатким. А тут ещё папа призвал французского короля Филиппа II Августа к войне против нечестивого Джона и объявил эту войну крестовым походом. Филипп, надо сказать, итак всегда был не прочь сделать какую-нибудь гадость Плантагенетам. Джон бросился к папе мириться, согласился не только признать архиепископа Кентерберийского, но и отдать Риму своё королевство с тем, чтобы получит назад уже на правах вассала. Он окончательно утратил уважение подданных. Бароны и не думали успокаиваться , стремясь свести королевское вмешательство в свои дела к минимуму и требуя гарантий своих прав и привилегий. К баронам присоединилась буржуазия Лондона и других крупных городов. Подписанный 15 июня 1215 года документ из 63 параграфов, хоть и выглядел как королевское пожалование, был по сути капитуляцией.
Многие исследователи отмечали, что Великая Хартия Вольности составлена несколько хаотично. Очередные пункты, словно бы вписывались по мере того, как возникали в голове у очередного участника процесса, возможно, совсем недавно к нему (процессу) присоединившегося. В результате получилось нечто противоречивое, но в принципе содержащее полезные пункты для всех слоёв общества. Не забыли даже о вилланах, у которых запрещалось изымать за долги их рабочий инвентарь. Многие пункты, правда, носили отвлечённо-декларативный характер, а некоторые противоречили друг другу. Последовательнее всего просматриваются интересы крупной земельной аристократии — английских баронов, которые процесс возглавляли.
Так, параграф 34 запрещал перенесение иска о собственности из юрисдикции местного феодала в королевскую курию, что отменяло правовую норму введённую Генрихом II. Вряд ли этот пункт отвечал интересам широких слоёв населения. Согласно нему вовсе нельзя было найти управу на барона, который отжимает у тебя твоё скромное владение. Королевское правосудие твёрдых гарантий тоже не давало, но оставляло хотя бы надежду.
Самый красивый параграф — тридцать девятый. Его часто цитируют: «Ни один свободный человек не будет арестован и заключен в тюрьму или лишен имущества , или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом обездолен, и мы не пойдем на него, и не пошлём на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны» (перевод Петрушевского). Однако там есть очень интересные детали. Читаем внимательно: «ни один свободный человек», то есть, на многочисленных вилланов эти нормы заведомо не распространяются. Ну, это ладно, это и так понятно. Чего вы хотите? XIII век, дикое средневековье! Идём дальше. «Не пойдем на него, и не пошлём на него иначе, как по законному приговору равных его». Отсюда легко видеть, что прежде всего пункт вставлен ради защиты прав и привилегий высшей феодальной знати. На тот случай, если кто-то из них заперся в замке, поднял мосты и отказывается подчиниться королевскому приказу. Тогда остальные не должны отправлять свои дружины на штурм этого замка по желанию левой пятки короля, а лишь по приговору равных его. В этом пункте закреплён принцип сословного суда, суда пэров. Барона могут судить лишь такие же бароны. Его судьбу не может решать не только король единолично, но и коронные судьи с судом присяжных. Перспектива найти управу на местного барона становится для какого-нибудь бедного рыцаря, не говоря уже о простом йомене, ещё туманнее.
Функция контроля за исполнением соглашения также возложен исключительно на крупных феодалов. Другие сословия к этому важному делу не допускаются. В с узком кругу будет избран комитет из 25 баронов, которым предстояло решать, было ли нарушение, и какие следует применять санкции.
Ещё один вопрос находящийся введение совета королевских вассалов — финансы и налогообложение. Без разрешения совета большинство дополнительных налогов вводить нельзя. Звучит как демократическое преобразование, призванной прекратить королевский произвол. И отчасти это даже верно, если рассматривать ситуацию с точки зрения утверждения формальной юридической нормы. Но с точки зрения обычной в то время политической практики всё выглядит немного иначе.
Королевская власть при Плантагенетах, конечно же, не висела в безвоздушном пространстве и ещё не обладала таким мощным аппаратом насилия, каким обзавелись при Тюдорах. Между тем на местах, в графствах, нежно лелеяли общественные институты, сохранившиеся ещё с варварских времён англо-саксонских королевств. Там были советы, состоявшие из выборных представителей разных сословий. Процедура не была чётко прописана, но при случае они могли сказать своё веское слово и в вопросе налогообложения. Всё это шло по разряду полумифических «законов короля Эдуарда» к которым обожали апеллировать все участники английского политического процесса. На самом деле, не столько закон, сколько обычай. Но власти надо же на кого-то опираться в провинции, чтобы осуществить любые меры. До 1215 у неё был выбор: аппарат местного феодала или местные выборные представители всех свободных сословий. Соответствующие статьи Великой Хартии Вольности как раз закрепляли монополию определённого сословия. Теперь вмешиваться в вопросы налогообложения имели право исключительно непосредственные вассалы короля, то есть, всё те же крупные феодалы. Это была попытка со стороны баронов исключить из политической жизни прочие сословные элементы.
Впрочем, уже в следующем 1216 году при малолетнем наследнике Джона Генрихе III Хартию отредактировали. А потом ещё раз. И ещё раз... Непосредственное влияние документа, подписанного Джоном, на развитие английского общества оценить довольно сложно. Единственное, что можно сказать с уверенностью: последовавшая затем эпоха не отличалась стабильностью. Случившиеся тогда разборки послужили материалом для «Хроник» Уильяма нашего Шекспира. Он, будучи рупором тюдоровского абсолютизма, всего этого безобразия не одобрял. Но может кому-то времена Ричарда II нравятся больше елизаветинской эпохи. Дело вкуса.
Нельзя, однако отрицать, что сам факт составления и подписания подобного документа оказал большое влияние на развитие европейской общественно-политической мысли. Любопытно, что Великую Хартию начали активно подымать на щит в период Английской буржуазной революции, хотя основные направления социальных процессов тогда были совсем другие, в чём-то даже прямо противоположные.