Глава 3.
Чуть забрезжил рассвет, Настя была уже на ногах. Написала записку Генке, накормила Мурку, сложила в сумку колёсико домашней колбасы из кулинарии, платье, сшитое в подарок матери, летние брюки для отца. Хотела положить ещё и пирожков, испеченных вчера, но, покосившись на спящего в коридоре на полу мужа, передумала. Пусть трескает, забулдыга! В Суходоле, куда она собиралась, они с мамой напекут, сколько хочешь. Она давно хотела проведать родителей, и вот время настало. Настя перешагнула через храпящего на полу супруга.
- Пусть отсыпается. Будет ему сюрприз!
Она потихоньку вышла из дома. Запирая калитку, увидела соседку Клаву, вытряхивающую половик. Пыль от половика летела во все стороны. Клава, повернув голову, с нескрываемым любопытством спросила Настю:
- Дождалась своего Генку, Настёна? Видели его вчера в чапыжнике около пивного ларька "Бабьи слезы". Валялся твой благоверный, пьяный в дым. Кодировать его надо, Настенька, кодировать. В области, говорят, сейчас есть такой доктор в наркологии.
- Устала я, теть Клава! Пусть его леший кодирует. Приволокся вчера в самую грозу пьяней вина. Дрыхнет сейчас. А я к маме с папой поехала. Просмотрите за домом, теть Клава, Мурку вечерком накормите, пожалуйста, если не трудно.
Соседка, соглашаясь, сочувственно качнула головой. Ее муж Степан тоже любил выпить. Допился. Десять лет, как переселился на кладбище. Теперь вот совсем молодой сосед погибает от пьянки. Жалко. Но Настю жальче, она-то за что страдает?
А Настя держала курс на пристань. Торопилась на утренний рейс. Районный городок стоял на Волге, Настино родное село было ниже по течению. В те времена благословенного Брежневского застоя по Волге ходили пароходы: и большие, и маленькие.
Солнце уже начинало пригревать, когда Настёна дошла до пристани и купила себе билетик, картонный, коричневый, и положила его в сумочку. Огляделась по сторонам. День намечался прекрасный, дул лёгкий ветерок, поднимая на глади реки мелкую рябь. Над водой с криками носились чайки. Омика ещё не было видно. Настя расположилась на лавочке под кустами цветущей жёлтой акации. Запах акации и мерное гудение пчел, собирающих нектар с душистых цветков, погрузили нашу героиню в детские воспоминания. Прикрыв глаза, она видела, как наяву, отчий дом. Перед ее домом росла вот такая же акация. Сколько свистулек сделала она из ее стручков! Вычистит мелкие зёрнышки из раскрытого и разломленного напополам стручка, сунет острым концом в рот и тихонечко дует. Звук получается громкий, но противный. А к осени створки стручков осыпаются на землю, закручиваясь и превращаясь в иголочки. Ими засыпана была сплошь вся земля под акацией. Только красные букашки, которых называли солдатиками, и шныряли, и сидели неподвижно, как алые капельки среди этих залежей створок.
Маленькая Настя брала их в руки, принимая за божьих коровок, а мама стряхивала букашек на землю и воспитывала дочку:
- Не трогай их, Настенька! Фу! Они кусаются! - Но ни разу солдатики не укусили Настеньку, зря волновалась мама.
- Эй, красавица! Давай погадаю! Всю правду расскажу! Что было, что будет, чем сердце успокоится!
Настя открыла глаза. Перед ней стояла молодая цыганка. Два босых, загорелых до черноты цыганенка держались за бесчисленные материнские юбки. Сама цыганка была красива, как экзотический цветок, невесть откуда взявшийся. Блестящие, черные, как крыло ворона, локоны были закручены валиками над висками, заплетены в косы и покрыты цветастым платком, завязанным на затылке. Брови, глаза, губы - были словно нарисованы искуссным художником.
- Не пожалей, бриллиантовая, рублика для ребятишек! А я тебе всю судьбу твою расскажу! Всю жизнь помнить меня будешь! Давай твою руку! Положи на нее рублик! Не жалей, яхонтовая, рублика для детишек! И у тебя будут здоровые, красивые детки!
- Да я незамужем, откуда у меня детки будут? Ветром надует? - попыталась отшутиться Настя.
- Ой, лукавишь, красавица! Есть у тебя муж!
Она взяла руку Насти, поводила по ее ладони пальцем.
- Двух ребятишек вижу. Девочку и мальчика. Кто их отцом будет, тоже скажу. Дай ещё денежку, всё узнаешь .
Насте стало жутко, она дала цыганке рубль и сказала, что не хочет больше ничего знать.
Цыганка, сунула купюру в вырез цветастой кофты и щёлкнула языком:
- Правильно, яхонтовая! Плохо, когда наперед судьбу знаешь. Давай мои пацанятки станцуют для тебя! Ой, на-не, не-не! - запела цыганка, а цыганята затоптали босыми ножонками по пыли, подняв кверху ладошки и вертя пальчиками.
- Спасибо тебе, только уже некогда. Вон видишь, Омик показался.
Из-за поворота реки уже пыхтел, приближаясь, теплоход, неутомимый волжский труженик. Сколько народу они, Омики и Мошки, перевезли по великой русской реке! Не счесть.
Настя протянула билетик контролеру, для того, чтобы та, проверив его, надорвала, прошла по деревянному трапу на борт, держась за отполированные тысячами ладоней перила, нашла себе свободное местечко на палубе. Трап убрали, отвязали канаты, и Омик, рассекая зеленоватую воду, поплюхал вниз по течению. Настя, почти не спавшая ночью, привалилась к спинке сиденья, прижав к себе сумку с подарками, и задремала, не успев даже обдумать пророчества цыганки. Очнулась от того, что кто-то тряс ее за плечо.
- Настёна! Ромашина! Вот так встреча! Ну, просыпайся давай!