С последними лучами заходящего солнца, когда небо принимает багрово-синюшный оттенок, умаявшаяся за нескончаемыми делами в весенний день, Марь Андревна, придерживаясь рукой за стенку, доковыляла до старенького кожаного дивана, собираясь прилечь, и поглазеть «ископаемый Рекорд», пока перестанут ныть натруженные кости, и «отпустит» негнущаяся поясница. Сил встать с дивана и включить телевизор не хватило, и она посмотрела на пожелтевший, потрескавшийся фотопортрет в ветхой виньетке с осыпавшейся золотой краской. На неё, гордо приподняв подбородок, в буденновке, опоясанный портупеями, смотрел молодой, красивый, красный командир. Её, давно сгинувший в круговерти, той, страшной войны, муж.
* * *
« Ну, вот, Стеха, завтрева-то мне, поди уж шестьдесят пять годков стукнет. Ты, часом, уж, верно, и позабыл? И война эта треклятая, тридцать годов тому, как закончилась! Два празднества у нас в семье. И угораздила ж меня, нелегкая, родиться в такой день? С утра вот, жива буду, в храм схожу, опосля на могилку братскую. Можа и ты там пристанище свое нашел, а можа и носит тебя где по белу свету. Не ведаю я того. Похоронки на тебя не было. А я вот, коротаю жисть одна. Дочек сама повырастила. А счастья- то у них, и нету. Мужьёв себе навыбирали таких, не приведи господи! Пьют. У Клавы мужик, Яша, хоть и при уме, а по бабам бегает.
Ты вспомни, Стеша, ты то ж любитель был превеликий до юбок чужих, да и «беленькой» не чурался. Так тебя ж мне в суженые, тятя мой нарек. Не вольна я была его ослушаться. Больно крут на расправу был Андрей Силыч, царствие ему небесное! И на руку тяжел. Мог и за волосья оттягать. Попробуй я ослушайся! Так и тянула бабью лямку. А их-то, кто замуж тянул? А они, дуры, их прощают. Я с тобой горе мыкала, и дочки по моей стёжке проторенной пошли. Я, то, тебе всё простила, да и недосуг мне было прошлым пробиваться. А тебе судьбинушка уготовила тяжкие мытарства, можа потому Господь малость и попустил тебя на дела неблаговидные, дозволил вкусить все радости жизни скопом. А к чему это я с тобой разговоры разговариваю? Неведомо ж тебе, что кум, антихрист, отчебучил? Кума-то, ещё в сорок третьем гумагу получила, мол, пропал без вести ваш благоверный.
Так и жила кума. Как и я, одна. Горбатилась, деток подымала. А он, супостат, возьми, да объявись, как снег на голову! Прости, мол, женушка, грешника нерадивого. Совесть жить не дает, ранения да болячки проняли до печенок. На колени бухнулся, прощение вымаливал. Бес, говорит, попутал. Связался на фронте с бабой, на постое у неё был, слюбилось, и возвернулся к ней опосля госпиталя. Списали подчистую. Семья у него теперь новая. А кума-то все пороги храма пообивала, ходит, об упокоении души убиенного воина службу заказывает. Вот таки у нас дела, Стешка. А я по тебе заупокойную не заказываю. Не было похоронки, и всё тут. Можа и живой. А кто по живому службу заказывает? Грех это великий».
За этим разговором, с воображаемым мужем, Марь Андревна не заметила, как заснула.
* * *
Разбудил её вестник утра, горланящий на всю округу расписной петух. Она тяжело поднялась, посмотрела на старинные «ходики». Четыре по полуночи. В «красном углу» перекрестилась, прочитав «Отче наш» и тяжело побрела на кухню. Через полчаса в русской печи ярко полыхали дрова, и вскоре на сковороде остывали душистые пирожки.
Вышла Андреевна во двор, посмотрела на пронзительно голубеющее небо. «Боже ж ты мой! Хорошо-то как! Тихо и покойно! Не прилетит супостат на своём ероплане, не скинет на голову проклятущую бонбу. За ето вам земной поклон, воины наши Христовы! А нас-то, по што вдовами да сиротами оставили, мыкать свой век бабий?» - печально думала Марья Андреевна.- «А люди-то, поди, забыли, какА цена за всё уплочена. Живут не по заповедям, своей рукой себе могилы роют»,- Андреевна тяжко вздохнула. -« Кажись, пора». Сложила в плетеную корзиночку с пылу, с жару, пирожки, кулечек «соевых батончиков», повязала чистую, белую косынку. И снова помолившись, мелкими шажками, не дожидаясь автобуса, побрела в Храм. Пешком-то оно привычнее.
* * *
Пополудни, в маленьком доме Марьи Андревны собрались близкие и дорогие ей люди. Не было на столе заморских, вычурных изысков. Простая, крестьянская, сытая снедь: винегрет, холодец, отварная на укропе картошечка, котлеты, распространяющие восхитительный запах, которые умела жарить только баба Маня, колбаса с сыром, порезанная тонкими ломтиками, и домашние разносолы: квашеные в деревянной кадушке огурчики, помидоры, хрустящая капустка с маленькими арбузами, мочёные яблоки, и конечно же, аппетитная селёдочка с уксусом, обильно посыпанная луком. Венцом всему, были сдобные пироги, непременно, с разнообразными начинками.
Марья Андревна нарядилась в своё любимое сиреневое платье, повязала праздничный, цветастый платок, собрав волосы костяным гребешком, и села у чисто вымытого окошка, подперев голову руками, в ожидании дорогих, и редких гостей.
* * *
Первой пришла дочка Алла с шумными, как грачата внуками, и уже выпившим, ради такого праздника, мужем. Старшенькая- Клава, как всегда, опаздывала. Вечно занятые, непонятно чем, приедут на «копейке» - предмете зависти всей уличной детворы. Похрипывая одышкой, пришла кума Паша и соседка Нюся. Клаву ждать не стали. Подняли рюмки за виновницу торжества. Повторили уже за павших и сгинувших в мясорубке небывалой войны.
А вот и «копейка» лихо подкатила к калитке, спрятавшись под раскидистой кавказской липой. Это вечно занятые Клава и Яша.
Яша, как всегда, неспешно, вошел в дом, и широко улыбаясь, произнёс: - Таки ждать не стали! А я вам, мама, имел подарить столько денег, сколько вам лет, однако, совсем запамятовал сколько именно. И потому, на барахолке Яша присмотрел подарок, номиналом значительно большим, чем ваш, мама, уважаемый возраст. Не стесняйтесь, берите! Яше для мамы ничего не жалко! – Яша несколько замялся.
- А что брать-то, Яш? Да не торчи ты у двери, как пень, дари, коли не жалко. Балаболка, ты, Яшка. Проходи уже, садись за стол. На что мне твои деньги? Главное, что мы здесь все вместе, живы и здравы, и гулять счас станем! Ты гармонь-то прихватил?
-Мама, как можно?? Я от души! Вот держите, мама. Эта шаль стоит больших денег! А гармони, мама, у Якова не имеется. Яков на пищалке не играет. Яков – баянист, и так играет, что «мессеры» с небес сыпятся!
Почему с неба должны сыпаться «мессеры», когда играет Яша, не знал никто. Шутит так человек, ну и пусть себе шутит. А потому, что не знали, что весельчак и острослов Яша , последний год войны был не самым последним пилотом. И на его счету записаны три стервятника, нашедших свой бесславный конец на чужой земле. - «А какое ж, мама, торжество без баяна? Яша даром, что еврей, а русскую песню очень уважает!
Яков обошел вокруг стола, двумя руками нежно пожимая ладошки женщин, при этом отпуская каждой, свой индивидуальный, изящный комплимент, потом переключился на детей, сыпля шутками и прибаутками, как из рога изобилия.
-Яш, да угомонись уже, егоза шебутная! Садись за стол, да поведай нам, как в Ереван-то съездили, как там Валя, внучка моя поживает? - Рубен-то её не обижает?
- Ой, мама! Что ви такое имеете говорить? Обидеть Валюшу? Валюша- это Яша в юбке! Рубен увешал её золотыми побрякушками, как новогоднюю елку, и цокает языком от восторга – вах! какая каралэва ! Вот, только сдается Яше, что при дележе этой мишуры, большой шухер будет! Скуп Рубеша, ох как скуп! Да и Валюша, постоянством не блещет. Сегодня – Рубен, завтра Гурген, потом Вазген. Ну, вся в папу… Тут Яша прикусил язык, поняв, что ляпну, явно, не то, и без всяких дипломатических уловок перескочил на другое: - А где наша Маруся?
* * *
Марья Андревна сразу заметно сникла и помрачнела: - Да где ж ей быть-то? Пьють они с Пашкой, ужо неделю пьють. Вот же наказание Господне мне, за грехи мои! Зенки зальють, и беснуются. Детки-то без родителев, почитай, маються! Сватья сказала, детей делить собралися. Пашка забираить Мишаню, а Мария Настёну. Не дам я ей Настену! У мене жить будить! Мишаня-то уже парубок, в войну-то такие в борону впрягались, а нонешние учиться не хотять, и работа им в тягость. Вот закончить восемь классов, нехай идёть работать, ежели не заарестують. Он ужо в детской комнате милиции на учёте, куда мне с ним сладить? Та, хто ж у таких мам да пап можа вырасти? Сватья сказала, что под статьёй уже ходить. По полям с коноплёй шастаить.
- Дааа, дела нехорошие у нас в семье! Может мне Мишу взять к себе на воспитание?- задумчиво признёс Яков.
-Упаси тебя господь! Не ввязывайся ты, Яков, в это дело. Поезжай, погляди. Там вертеп из пьяни да цыган. Да и Миши нет, в бегах он. В розыск его объявили. Сказали, как найдуть, посОдють. А Настенку-то можно спасти от энтих паразитов.
- Правильно! Забирайте, мама Настюшку, мы всегда тебе поможем, чем сможем. А Марусю, конечно, жалко. Видная женщина, да красота пошла не впрок.
- Ну, хватить о чёрном! Праздник, поди, сёдни! Не часто-густо за одним столом сбираимси!
* * *
Как-то незаметно, к маленькому празднику стали подтягиваться соседи. Неожиданно приехал брат из деревни с семьей. Слегка раскрасневшийся Яша водрузил на колени баян, пробежал пальцами по кнопкам. А ну-ка, Алла, давай, поближе садись! Споём, нашу, любимую! Сочно зазвучали аккорды: и красивый, в два голоса дуэт, вывел первые строфы песни: «Вот кто-то с горочки спустился…» И уже через полчаса, притихшая, вечерняя улица, под шёпот, сидящих на лавочках старушек, внимала задушевным, русским песням. В конце, подуставший Яша лихо растянул меха, и запел свою «коронную»: «Потому, потому, что мы пилоты, небо наш, небо наш родимый дом…».
-Ишь ты! Глядите, бабы, Яшка пилотом заделался! Год ирапланам хвосты в войну-то заносил!» - прошипела самая вредная старуха на улице.
День приближался к концу, тёплый вечерний ветерок разносил по округе тихую радость и уют из дома Марии Андреевны.
* * *
Уставшая, и довольная Марья Андревна, лежа на старом, добром диване, снова поглядела на помутневшую от долгих лет фотографию мужа: «Ну, вот, Стешка, и погулял ты сегодня на славу в своей семье. Поглядел на наше житьё-бытьё. Так и живём, хлеб жуём, не бедствуем, и не барствуем. Всяко бывает: то густо, то пусто. То чернО, то белО. Трудно было мне без тебя-то. Дом без мужика, что соха без лошади. Выдюжила, однако. Детей подняла, как смогла. Можа, будь ты рядышком, и вышел бы толк из Маруси, а так, уж прощевай, что вышло, то вышло. Ну, ладно, Стеша. Притомилась я маленько. Вздремну немного. Ты уж не обессудь, ежели, что не так».
Знала ли Мария Андреевна, что ждет её впереди? Нет, конечно. Но чувствовала, ведь жизнь её совсем не баловала.
Пережила она свою непутёвую красавицу дочь, погибшую в пьяном угаре, и родившую сына Игоря, который тяжелым бременем лег на её старческие плечи. Внук Мишаня сгинул в тюрьме. Схоронила зятьёв.
Как ни крутила и не ломала её неласковая мачеха-жизнь, вывела она Игоря «в люди», вместе со старшей дочерью Клавой. Радость, надежда и опора Марии Андреевны в глубокой старости.
Её большая семья - её радость и гордость. Дождалась Марья Андреевна праправнуков.
Уважаемые читатели и гости канала! Не забудьте поставить лайк).
Канал "Стэфановна", для тех кто не читал, предлагает Вашему вниманию рассказ: