– Тихо-тихо, тихо-тихо... Не бойся, деточка, я чуток вот поглажу тебя и отпущу. Тихо, да тихо ты. Ай! – Маша вцепилась зубами в ухо Витьку.
Или как там его? Она научилась это делать уже давно. Пришлось. Она помчалась на свое любимое место – к озеру.
Лёнька, брат, знал, где ее искать, если дома пьянка. Больше – никто.
Она стояла, переводя дыхание, у высокой сейчас воды и смотрела на озеро. Мысли лезли в голову такие, что хотелось завыть. Искупаться бы, но было ещё прохладно, шёл май.
Маша забралась на дно перевернутой лодки - казанки, убрала засохшие водоросли и уселась поудобнее. Сидеть придется до ночи, разве что Лёнька прибежит, расскажет что там.
– А ну-ка, поглядите на неё...Хороша! Скажи хороша? – вспомнились слова матери ещё днём.
Эх, знала б она, какие чувства вызовут её слова у хахаля!
Была мать выпивши, в гостях у неё – подруга с мужиком и его приятель. Оба приезжие. Работают тут неподалеку, а в магазине у матери отовариваются. Вот и перехлестнулись там, второй месяц уже вместе пьянствуют.
Они "начали" ещё днем. А потом веселая компания уехала кататься на лодке. Привезли мать совсем пьяную. А сами продолжили разгул в доме.
Лёнька залез на чердак, а Маша управлялась ещё с хозяйством. Тут, около курей, её и прихватил этот мамкин хахаль – Витёк.
Маша красоткой себя не считала. Какая красотка? Нос в конопушках, ростом небольшая. Вот только волосы, разве... Густые, слегка вьющиеся, темно-русые. На днях закончит она восьмилетку. На четверки, в основном.
Когда бабуля была жива, Маша училась отлично, а как её не стало, съехала. Тогда пришлось школу пропускать – Леньку мама никак не могла устроить в садик, сама работала. Вот Маше и приходилось с ним оставаться.
Маша мать любила, верила, что помогает, что трудности у матери. Но прошло время и пришло к Маше осознание, что мать её очень отличается от других матерей.
Трудности её были связаны с безответственностью, с пристрастием к спиртному и любви к разгулу.
Такой она была не постоянно, нет. Были дни, когда она могла считаться образцовой матерью. Хозяйство свое содержала в порядке, в магазине торговала споро и бойко много лет.
Да и у Маши порой появлялись вещи, каких и у одноклассников не было: дефицит у мамы был под рукой. Маша чуть ли не первая в школу пришла в кроссовках.
Иногда на мать находило и она могла всю зарплату спустить на наряды себе и детям.
Была строга, а когда вдруг добрела, когда начинала проявлять излишние заботы, значит – жди...
– А ну-ка, Лёнька, давай дневник! Что там у тебя?
– А твои как дела, Машенька, может в кино сходишь, я денег дам...
А потом...
– Праздник нынче, Маша, такой! Такой праздник. У Федорыча дочь родилась! Не здесь, правда, в Сибири у него жена-то. Но у нас отметим, где ему ещё отметить? Негде ...
Маша привыкла – если дома гульба, они с Леньчиком сидят, как мыши, в своем углу или вообще на чердаке. Главное – чтоб не забыли накормить их.
А если забудут, надо самой что-нибудь стащить со стола для братика, да и для себя.
В последнее время эти гулянья стали еженедельными, о детях забывала мать в эти дни совсем.
Застолья разнились. Иногда Маша и впрок себе оставляла продуктов, когда гулянье завершалось. Сначала просто – для всех, перекладывала в холодильник. Но, со временем стала поступать хитрее. То, что было в холодильнике, съедалось опять же мамиными бесконечными друзьями, и Маша начала прятать некоторые продукты на чердаке.
Туда периодически без разрешения нырял вечно голодный Леньчик, а Маша ругалась. Неэкономный он был. Но уж лучше пусть он ест, чем эти ...
Как правило, все гулящие тут же у них и засыпали. Маша пыталась уложить брата до этого момента, иначе будет им спать негде.
Многие "дружбаны" матери оставались уже и после выходных. Не спешили уходить.
В будние дни мать была, как мать. Торговала в магазине, суетилась по хозяйству, наводила порядок в доме. Ругала – считала, что воспитывает детей.
А Маша была и не против. Лишь бы не пила.
Сейчас она уже была практически взрослой, да и Лёньке уже шёл десятый год. Все понимал. Сестру жалел...
Хрустнули ветки. По тропинке к озеру кто-то шёл. Лёнька с алюминиевым бидоном и свертком топал к берегу. Он деловито вынырнул между соснами и уселся на склон, распинывая шишки.
– Я молока тебе с хлебом принес, ты ж не ела сегодня, и вот ещё, – он достал пакет с конфетами.
Маша слезла с лодки и присела рядом с братом. Разломила хлеб напополам. Глядя на воду, молча они ели хлеб, прихлебывая по очереди из бидона.
А когда дожевали и приступили к конфетам, Маша, наконец, спросила:
– Ну, че там?
– А! – Лёнька махнул рукой.
Понятно было обоим без слов – гулянье затягивается.
Над озером заалело небо. Вечерняя тени сгущались у берега, а когда закатный багрянец утонул за горизонтом, резко спустились сумерки.
– Уезжай, Маха. Уезжай, как хотела.
– А ты как же?
– А я потом тоже уеду. Вот денег раздобуду...
– Где это ты раздобудешь! Смотри у меня! Воровать не вздумай!
Лёнька потупил глаза, сжал зубы.
– А я и не ворую!
Маша посмотрела на брата. Лицо уже загорелое, волосы выгорели и спускались на лоб. "Постричь его надо", – подумала Маша.
Она хотела уехать. Даже денег отложила. Когда работали они на ферме, помогали на дойке, им неожиданно заплатили. И Маша набралась смелости, попросила Пал Сергеича – поработать еще.
И все получилось, он дважды её на замену доярок брал. Вот только матери о том, что она заработала, Маша не говорила. А Палыч сам догадался, что не следует болтать, и тоже матери ничего не сказал.
Бесшумно роились комары и мошки. Уходить не хотелось все равно. Но надо было идти, становилось свежо, зашевелились летучие мыши.
– Может костер? – предложил Лёнька.
– Нет! Домой пошли. Не век же они гулять будут. Чай угомонятся скоро.
И дети направились на чердак.
Костер жечь они сюда вскоре ещё придут и просидят тут до утра, прощаясь.
Скоро Маша получит документы восьмилетки, а Витёк практически поселится у них в доме.
И в июне явится с работы средь бела дня, когда мать в магазине, закроет тяжёлый засов двери. Но сделать ничего не сможет – Маша, не дождавшись, когда он приблизится, стулом разобьёт окно и выскочит на улицу.
– Ты дура, девка, что ли? Дура, – будет кричать он ей вслед, оглядывая вдребезги разбитое окно и выломанную раму.
Она убежит к бабе Ане, родственнице по отцу. Туда же примчится вскоре и Лёнька. Потом и мать. Будет разговор, но мать никак не захочет поверить дочери, вернее, будет сомневаться: верить или нет?
Эти сомнения перетекут в очередную пьянку, а Лёнька с Машей будут сидеть на своем любимом озере и жечь костер.
– Вот, держи, – Лёнька что-то протягивал.
В отблесках костра Маша разглядела деньги.
– Откуда у тебя такие деньжищи?
– Ты не думай, это не воровство, – Лёнька почти кричал, – Они все равно пропьют!
– Откуда? Я спрашиваю, – Маша умела быть грозной.
– У этого из кармана выпали, я и взял.
– У кого?
– У залетного, у командировочного, как его ... у Сашеньки, – Лёнька сказал это, кривляя мать.
– Надо вернуть!
– Кому? Маха, – Лёнька распереживался, вскочил и бегал у костра, – Маха, вот ты наивная. Ты чего? С ума сошла! Это давно уж. Он не заметил даже. Решил, что пропили они. Так и сказал: "Ого, я все деньги пропил!" И давно ведь, уехал же он.
Маша понимала, что, как ни крути, но деньги Лёнька украл. Но, в конце концов, разве не тем же занималась она, подавая пример брату, воруя и пряча продукты на чердаке. Они так с братом намучились от этих пьяниц, что ...
– Да не носись ты, сядь, успокойся.
Лёнька сел, Маша ещё подумала, глядя на свёрток денег.
– Лень, спасибо. Но обещай мне, что больше воровать не будешь!
– Не буду, – выдохнул тот.
– А я, как устроюсь. Ну, если устроюсь. Я присылать тебе денег буду. Мне бы только устроиться.
– Так ты на стройку?
– Ага! Хочу на стройку, в Ярик. Мне Лариса говорила, что там и общагу дают, и деньги платят хорошие. Вот только бы взяли... А на билеты я заработала, и баба Аня чуток дала. А матери я ничего говорить не буду – не отпустит, орать будет. Она ж уже меня тоже в магазин пристроить собралась. Да и вот ещё деньги..., – она показала на Ленькин подарок.
На следующий день она выехала. В клетчатую сумку положила чистое бельё, одежду, шерстяные носки, связанные бабушкой, мыло, зубную щётку. Взяла бабушкин же теплый платок и старую икону Богоматери. Бабушка велела её беречь.
Быстро вышла за село и пошла по грунтовке до ближайшей Артёмовки. Сейчас главное, не думать ни о чем, не оглядываться, не раскисать и не вспоминать Леньку.
В Артёмовске ходил рейсовый автобус. Два часа слонялась она возле клуба в Артёмовске, дожидаясь автобуса.
Проходившие мимо люди часто здоровались, и вовсе не потому, что и артёмовские её знали, просто так тут положено было.
Но вот встретила и отдаленно знакомую, мать девочки из их села:
– Поступать что ли?
– Ага, поступать.
В Сахарове на станции купила она билет на ближайший поезд до Ярославля. Отправлялся он через три часа. Маша слонялась по пустынному перрону.
На вокзале было много народу. То и дело пребывали и отправлялись разные поезда. На перроне было ветрено. Маша продрогла в своей вроде теплой шерстяной кофте и, отворив тяжёлую дверь, вошла в зал ожидания.
Зал ожидания гудел и шевелился. Женщины и мужчины с сумками и чемоданами заполняли его.
В нос ударил запах табака и ещё сладких пончиков. У буфета парни в рабочих куртках перекусывали. Хотелось есть, но теперь Маша понимала: ей придется терпеть ещё долго – денег не хватит, если ещё и есть в буфетах. В сумке у неё был батон, яблоки и бутылка кефира. Доедет.
Что сейчас там дома? Маша посмотрела на вокзальные часы. Нет. Ещё все хорошо. Мать ещё не закрыла магазин и ее не хватилась. Да и придя, хватиться не сразу. Лёнька чего-нибудь наврет, придумает.
И вот, наконец, объявили поезд. Казалось, все ждали именно его. Маша оказалась в толпе спешащих.
А когда суета посадки улеглась и она расположилась на своей боковушке, вдруг почувствовала большое облегчение. Страх, что она не сможет, что ее кто-то вернёт ушёл. Она свободна и всё у нее получится!
Жаль вот только, поезд в Ярославль придет ночью и до утра придется ждать на вокзале. Но ... Того, кто ночевал в лесу у костра или на чердаке, разве испугаешь вокзалом?
В поезде она не смогла отказать приставучей продавщице и таки-купила журнал. Хотелось уже показаться себе самой этакой платежеспособной и самостоятельной.
– В Ярославль едете? – интересовался любопытный интеллигентного вида сосед – старичок.
– Да, в Ярославль.
– Поступать на обучение, наверное?
– Да...
– И позвольте узнать, милая сударыня, куда же? Какое направление выбрали?
– Не знаю пока, – Маше как-то стыдно стало врать.
– Это как это? Уже едете, а ещё не знаете! – старик помотал головой, – Выбирайте, милочка, медицинский. Самое верное направление.
Маша соглашалась. Выбирать направление? Да если б она могла!
Она забралась на верхнюю полку и под стуки колес размечталась. Она была обычной девушкой, склонной к романтизму.
Вот, если б она ехала учиться, то непременно бы на модельера. Так она любила их школьное швейное дело. Вот если б была у неё швейная машинка, то шила бы она себе великолепные платья.
Моделировать, рисовать наряды она любила очень. И делала это очень хорошо, одноклассницы восхищались. И этой весной Лилька из её класса даже заказала платье по её эскизу.
Маша так его и не увидела. Так жаль. С классом торжественно отмечать окончание восьмого класса она не пошла. Не до этого тогда было. Мать пила с этим Витьком, и Маша уже собиралась уезжать.
Прошлым летом недалеко от их села строили новые современные коровники. Там и познакомилась она с бойкой Ларисой – маляром. Вот та ей и рассказала, что сейчас в Ярославле очень требуются строители.
– И чего вы в этой деревне сохнете? Молодые, здоровые! В Ярике легко устроишься, и общежитие дадут. Не сиди ты в этой дыре, уезжай! Там высотки строятся, и конца, и края стройкам не видно...
Говорила она об этом часто. Маша идеей загорелась, выспрашивала об условиях, интересовалась. Из дома хотелось убежать, вот только Лёнька...
За окном мелькали высоченные сосны и ели, мечты убаюкивали.
– А Вы разве не будете ужинать? Спускайтесь, чайку попьем.
По вагону разносился запах копчёной курицы. Старичок внизу тоже разложил снедь.
– Нет, спасибо, я не буду, я спать хочу, – Маша лежала, отвернувшись, но запахам это не мешало. Они проникали в ноздри, будоражили аппетит и сводили живот.
Но только, когда все уснули, Маша вытащила свой начатый батон и кефир прямо там, на верхней полке. Съела полбатона и допила весь кефир. И только потом задремала. Ей снился Лёнька...
Вот он в форменной фуражке железнодорожника смотрит на нее из-под лакированного козырька, достает из кожаного чехла свёрнутый в трубку жёлтый флажок и взмахивает им:
– Маха, ты приехала, просыпайся.
Она вздрогнула и проснулась. По вагону бродили люди.
– Аа! Проснулись, а я уж думал будить! В то и учебу свою проспите, – улыбался старичок-сосед.
Ярославль встретил такими яркими ночными огнями и вокзальной суетой, что казалось вовсе это и не ночь. Однако, на часах было половина четвертого, и в неровных квадратах неба смутно желтел бледный месяц. Маша подхватила свой клетчатый баул, поправила ремешок маленькой сумочки через плечо и пошла искать зал ожидания.
Ещё бы узнать, как доехать до этой стройки высотных домов?
На площади к ней подскочил юркий мужичок.
– Девушка, а Вам куда?
– Мне? – Маша как раз думала о том, как добраться на стройку, – Мне на стройку надо.
– На какую?
– На стройку высоток. Не знаете где это?
– Знаю. Я вообще все тут знаю. Вам на Северный надо, наверное. Да?
– Наверное.
– Я довезу. Пойдёмте.
Маша напряглась. Она знала, что такси – это очень дорого.
– Извините, но я лучше на автобусе.
– Да, девушка, с сумкой? Это же далеко. И я недорого возьму..., – но Маша уходила. Нет, на такси она ещё не заработала точно.
Она устроилась на вокзале. Словоохотливая соседка, которая с упитанной внучкой ждала поезда, рассказала ей, как добраться до Северного. Маша решила – ей надо именно туда. И как только первые автобусы пошли, Маша была на остановке.
Ехать надо было с пересадкой. Дважды платить!
Маша с классом однажды была в Ярославле. Они классе в шестом выиграли какой-то школьный районный конкурс и их направили сюда. Но тогда он ей представился вполне себе уютным и понятным.
А теперь...
Что изменилось? Наверное, там она была не одна, там была защита в виде двух учителей, везущих детей, были друзья. А теперь она чувствовала себя соринкой в этом огромном растущем городе. Тут все были на месте, и только она пока – лишняя. Вот сейчас ей стало страшно.
А если Лариса обманула?
Маша, как и все в тот период, ещё не могли знать, что наступили те самые лихие 90-е. Это мы, с высоты дней сегодняшних, можем уже судить о тех годах, называть их бандитскими и голодными, годами дележа и беззакония, годами хаосного рынка и беспомощности властей. Годами, когда все социалистическое превращалось в капиталистическое, и мало кто, что-то понимал в этом разделении.
Именно в этот период юная совсем девочка и оказалась здесь.
В районе семи часов утра Маша вышла на нужной, как ей казалось, остановке. Накрапывал противный мелкий дождик. И совсем не казалось, что он – к добру.
Вдали маячили неоконченные высотки, вышки кранов. Виднелись лишь их верхушки, все остальное скрывали фасады домов и зелень.
Маша двинулась просто по направлению к стройке ...
***
Рассказы не всегда бывают короткими, друзья. Этот пришлось разделить...
Подписывайтесь на канал Рассеянный хореограф, чтобы не потерять его продолжение, узнать о судьбе Маши.