Ночное дежурство около сарая с гвоздями. Дежурный, покуривая папиросу, думает о своей любимой. Он наблюдает за созвездиями на тёмном небе, а в голове его отголосками воспоминаний проносятся волнующий запах, ощущение шёлкового платка на глазах и её слова в минуты задумчивости. Способно ли что-то нарушить умиротворённое состояние дежурного?
Читайте рассказ Валентина Катаева «Человек с узлом» из классики, о переменчивой человеческой натуре и о том, как секундный порыв может менять судьбы.
Я в последний раз затянулся и бросил папиросу. Окурок ударился об землю, вспыхнул и рассыпался красными искрами. С моря подул ветер и погнал по земле угольки. Потом они один за другим погасли, и только последний, самый большой, всё ещё продолжал бежать, подпрыгивая по кочкам. Но скоро погас и он. Судя по звёздам, до смены оставалось ещё часа два.
Я был влюблён, и спать мне не хотелось, но бессонная ночь утомляла, и мысли уже потеряли свою плавность, остроту и приходили в голову, странно путаясь, обрываясь и меняясь. Мне хотелось, чтобы поскорее рассвело, кончилось дежурство и настал день. Мне поскорее хотелось увидеть её. Моя любовь к ней была в том счастливом и лучшем периоде, когда уже не остаётся ни сомнений, ни колебаний, а только одна огромная нежность и томление. Мы ещё не объяснились, но я медлил, и мне доставляло какое-то тяжёлое наслаждение молчать и видеть, что с каждым днём её глаза становятся всё темнее и нежнее. Я боялся сказать ей это простое и обыкновенное слово «люблю» не потому, чтобы я сомневался в ней, и не потому, что моя любовь была понятна и без этого слова, а потому, что настоящее было так удивительно прекрасно в своей неопределённости, что становилось страшно одним словом нарушить его. Будущее могло быть сильнее, лучше, больше, но я знал и чувствовал, что нежнее и светлее настоящего оно быть не могло. Поэтому я молчал.
Послышались шаги, и в воротах дачи, где я караулил сарай с гвоздями, за противоположным деревянным забором, на звёздном небе показалась фигура. Это был часовой соседнего поста Крейдич. Рядом с его головой и выше торчал большой острый нож японской винтовки.
Он кашлянул.
— Что, уже три часа есть? — спросил он.
— Не знаю. Должно быть, есть. Ещё долго стоять. А что, надоело?
— Чего там надоело. Я так… Папироски не найдётся?
Я сказал, что найдётся, подошёл через ворота и дорогу к забору и протянул коробку. Он выбрал папиросу, размял её пальцами, вставил в усы и, сделав руки ковшиком, стал закуривать. Вспыхнувший огонёк выхватил из темноты скуластое лицо, наморщенный лоб, клочковатые усы и чёрный деревенский картуз, надетый козырьком на ухо. Потом часовой потоптался на месте. Видно, ему было неловко уходить сейчас же после того, как он закурил мою папиросу.
— А у вас на посту всё спокойно? — спросил я. — Никто не копает?
Вечером под тот сарай, который он охранял, кто-то пытался подкопаться и подкопал довольно глубокий ход.
— Слава богу, ничего, — ответил он. — Это только одна глупость. Что он там, вор, может узять? Ровным счётом ничего. Одно погнившее лазаретное бельё. Да разве там ночью что-нибудь заметишь? Всё чисто повозками заставлено.
— Теперь и бельё деньги стоит, — сказал я рассудительно.
Он махнул рукой:
— Какие деньги! — и отошёл, унося с собою в темноту красную точку папиросы.
Я поправил на плече ремень тяжёлой и большой французской винтовки системы «Гра», но всё-таки было неудобно, давило на ключицу, и затекла рука.
Крупные осенние созвездия медленно и плавно передвигались. Пять огоньков Кассиопеи поднимались всё выше и уже стояли над самой головой, Большая Медведица отходила вправо, опускалась и, поворачиваясь, почти клюнула своими тремя крайними и широко расставленными звёздами в тёмную землю. Млечный Путь стал бледным, прозрачным и почти совсем невидимым. Юпитер поднялся высоко над морем и, подобно маленькой луне, отражался в воде серебристо-молочным длинным столбом от горизонта до самого берега. Деревья и трава стояли не шевелясь, чёрные и неподвижные. Электрическая лампочка над воротами горела под жестяным блюдечком красноватым утомлённым огнём. Стена дома, мотоциклет и земля, озарённая ею, казались какими-то ненастоящими, мёртвыми.
Я опять стал думать.
Теперь я уже думал не о своей любви и не о счастии, а о себе и о ней, и она представлялась мне такой, какой я видел её несколько дней тому назад. Она тогда сидела рядом со мной на кургане в степи, прямо против заходящего солнца, за последней станцией дачного трамвая. На закате с моря по-осеннему дул сильный свежий ветер, и ей было холодно. Она обхватила обнажёнными до локтей руками колени, наклонилась вперёд и смотрела прищуренными глазами сквозь густые перепутанные ресницы на солнце. Ветер трепал, как флаг, её тонкую белую кофточку, фланелевую юбку и шевелил завитками волос, падавших на затылок и уши из-под ловко повязанного шёлкового лилового с коричневыми треугольниками платка. На её загорелых руках совсем по-детски лоснились тонкие волосики. Очень низкое розовое, но ещё лучистое солнце ласково и нежно золотило их. Ветер, скользя, свистел в сухих коричневых стеблях трав. Она сказала: «Смотрите, море как плюшевое. Кажется, что, если провести по нему пальцем против шерсти, останется такая полоска… Понимаете?» — «Понимаю», — ответил я рассеянно, думая о другом. Потом она сняла с головы платок и закрыла мне им лицо. Платок заполоскало на ветру, и сквозь его блестящий, сияющий шёлк всё было лилово и ярко: заходящее солнце, степь, пыль и игрушечный автомобиль, бегущий по шоссе. От платка очень тонко пахло чем-то хорошим и волнующим. Вероятно, её волосами. «Чудесно!» — сказал я. Она отняла платок от моего лица, и у меня в глазах ещё долго плавали синие пятна с коричневыми треугольниками, а когда закрывал глаза, то — коричневые пятна с синими треугольниками…
Мне опять захотелось поскорее её увидеть.
Ветер подул острей и холодней, ночь дрогнула всеми своими созвездиями и стала меняться в утро. Тусклее горела лампочка над воротами, мертвее становилась стена, озарённая ею. Мелкие звёзды таяли, и оставались только самые большие и яркие. Под Юпитером, над тем местом, откуда поднялся и он сам, показалась новая большая холодная и ясная звезда, будто Юпитер вытащил её за собою из моря на ниточке. От новой звезды в воде тоже встал молочно-серебристый столб. «Утренняя звезда», — подумал я, и вдруг мне захотелось спать. Ресницы отяжелели, сильно потянули вниз, по телу пробежала сладкая истома, и мысли спутались. Я подошёл к мотоциклету и присел возле него на землю. Делая усилия, чтобы не уснуть, я ещё смутно видел, как над морем светлела полоса, как море становилось тёмным и синим, как деревья начинали трепетать зеленеющими ветвями. Потом меня что-то сильно толкнуло, и мне показалось, что через мой мозг быстро и коротко продёрнули несколько красных звенящих шнурков. Я проснулся и услыхал отчаянные и тревожные свистки. «Должно быть, у Крейдича на посту что-нибудь», — подумал я и, схватив винтовку на отвес, бросился в ворота.
Уже было розово и светло и пахло утренней пылью и росой. Кровь сильно прилила к рукам и голове, и ноги стали крепкими и быстрыми. Я выбежал за ворота и посмотрел вдоль улицы налево, туда, где был пост Крейдича. Там кончались дачи и начинался пологий глинистый обрыв. Никого не было, но зато послышался топот сапог и громкий голос Крейдича:
— Стой! Стой!
Я побежал к обрыву на крик. Над обрывом показалась низкая оборванная и смешная фигура человека с огромным узлом. Человек вдавил голову в плечи и набок, ухватил огромный узел руками сверху, перед собой, и бежал что есть силы к спуску. За ним гнался Крейдич с винтовкой и кричал:
— Стой! Стой!
Человек с узлом добежал до обрыва и стал сбегать по спуску. Спуск шёл шагах в двадцати пяти от меня, вор был так близко, что я ясно видел его напряжённое, низколобое, грязное и тупое лицо.
— Стой! — закричал и я.
Он не повернул головы и продолжал бежать. Внезапно во мне что-то случилось. Кровь отлила от сердца к ногам, голова стала холодной, ледяной, и я почувствовал, что бледнею от ненависти к этому бегущему по-заячьи человеку.
— А, сволочь! — закричал я и вскинул винтовку.
Не торопясь я посадил на мушку голову бегущего и стал рассчитывать, на сколько нужно взять вперёд, чтобы не промахнуться. Какое-то новое жгучее чувство толкало меня в сердце! И я пьянел от этого чувства. Вор ещё приблизился. «Готово», — подумал я, покрепче прижал ложе к плечу, надавил головой на него, чтобы выдержать толчок. Не спуская глаз с мушки и двигая винтовку так, чтобы бегущий человек не соскочил с неё, я спустил курок. Затвор тупо, металлически щёлкнул, и в ту же секунду я вспомнил, что забыл, идя на пост, зарядить ружьё. И когда я отнимал его от плеча, вор, должно быть, заметил меня, хотел повернуть, споткнулся и покатился вместе с узлом по земле. Я и Крейдич с двух сторон подбежали к нему и насели.
Потом на наши свистки сбежались караульные. Я помню, как вору скрутили за спину руки и как Крейдич ударил его два раза кулаком по скуластому землистому лицу и сказал:
— Ишь сукин сын! Ты будешь красть, а мы за тебя отвечай! Застрелить тебя надо, как собаку, вот что!
Я смотрел на его низкую оборванную фигуру, босые переминающиеся ноги с чёрными ногтями, на сморщенный лоб, сузившиеся от страха глаза, на лиловые от холода губы, и мне было как-то странно и не по себе. И я вдруг ясно представил себе, что было бы, если бы, идя на пост, я зарядил винтовку. Я бы, наверное, его убил. Он бы, наверное, тогда лежал ничком возле этого грязного узла с бельём, на затылке у него была бы маленькая чёрная дырочка, и на земле стыла лужа крови. Руки и ноги его постепенно бы бледнели, синели и становились холодными, твёрдыми… как у того солдата, который был убит на моих глазах в бою 11 июля 1917 года в Румынии под высотой 1001.
Солнце уже успело подняться, и море под ним горело розовым серебром. Сараи, сады, дачи были тёплого телесного цвета, а на земле лежали длинные влажные холодные тени.
Я дрожал и не знал, отчего я дрожу: от холода или от чего другого.
Другая современная литература: chtivo.spb.ru