Паром в то сентябрьское утро задумчиво, как в полусне, двигался по Оби. До села Могочино было ещё далеко. Я была откомандирована туда написать статью о священнике, строившем по собственному архитектурному проекту монастырь. Рядом у перил стояла монахиня. Я поздоровалась с ней и спросила, не туда ли она направляется, куда и я. Она кивнула.
Слово за слово, я узнала, что она едет в эту обитель из другой, чтобы в открывшейся там богадельне присматривать за старенькими и немощными, которых туда принимают, лечат, содержат и по окончанию земного пути хоронят.
Инокиня стояла вполоборота. Я стала украдкой разглядывать её. И сразу в голове почему-то поплыли образы поэтических барышень прошлых веков с тонким абрисом профиля, лебединой шеей и причёской-башенкой. А когда она повернулась ко мне, я внутренне ахнула. О таких в старину говорили: чудо как хороша. Ей было явно за сорок, хотя, как потом выяснилось, даже больше. Но глаза, глаза... На меня смотрели очи кроткой лани.
Из журналистской настырности я тут же засыпала её вопросами. Попросила даже интервью. Она улыбнулась на весь этот шум и ответила, что должна спросить благословения у духовника. Тогда я отыграла назад: ладно, мол, не надо официального интервью. Лучше я ей расскажу о себе, а она – о себе. И монахиня, чуть подумав, согласилась. Только, добавила, чтоб без фамилий.
По какой же причине столь редкая, дивная краса решила спасаться в монашестве, а не улучшать демографическую ситуацию в стране, построив малый храм – семью?
И вот что удалось выяснить.
Женя родилась и жила с матерью и братом-близнецом в небольшом волжском городке. Оба чада были одарены – сын математически, дочь – в области словесности. Поэтому после школы они синхронно поступили в университет – сестра на филфак, брат – на физмат. И закончили вуз с красными дипломами.
На последнем курсе всё и случилось.
От инсульта умерла мама. На похороны приехала с Урала, из областного центра Анна Григорьевна, её двоюродная сестра. Это была настоящая дама в перьях, очень с виду люксовая. Она ошеломила сирот не только дорогими нарядами, но предложением забрать их к себе, так как бездетна, вдовствует и у неё просторный благоустроенный дом в элитном районе города. Увы, ей в нём живётся одиноко и беспросветно, и вообще она боится, что "скатится". Опасения насчёт последнего уже были налицо: специфичный свекловичный цвет носа тётушки и путаная речь о том свидетельствовали.
Рассудительный брат сразу от этой перспективы отказался, так как после окончания университета его ждала хорошая должность на недавно открывшемся заводе. Да и с местной девчонкой встречался, и они собирались расписаться. А романтичная Женя согласилась, правда, пока только приехать в гости, а там будет видно. И на весенних каникулах рванула на Урал.
Половинка первая
Женечка была поэтессой, но никем не оценённой, потому что писала стихи для себя и никому не показывала из-за малотемья: небо, Бог, деревья да ветер. Но откуда-то слова выпевались рассыпчатые, ёмкие, цветные. Метафоры наплывали один интереснее другого. Строчки нанизывались отборно жемчужные.
Однокурсницы все разговоры вели о хахалях, а Жене было муторно слушать их. Им неуютно было с ней, ей – с ними. О том, что там происходит в вышине, над головой, она бы поговорила, но не с кем было, кроме тетрадки со стихами.
У неё и взгляд был отстранённый: смотрела на собеседника сквозь. Эту особенность все замечали, и некоторые даже пальцем крутили у виска. Так что одинокой она была и слыла странненькой.
И в то же время на улицах толпа подсолнухами поворачивала головы ей вслед: из-под растрёпанной чёлки, в обрамлении разлетающихся при ходьбе прядей глядело на мир нежное, одухотворённое личико с глазами-озёрами. А сложена она была – как статуэтка. Формы точёные и в то же время музейные – руками не трогать! Свечение, эфир какой-то струился вокруг неё. Не шла – летела. Бывало, на столб натыкалась, так как близорукой была, а очки не носила.
Ребята влюблялись в неё, конечно, но подойти, тем более ухаживать, опасались. Потому что у Жени язычок был как бритва. Ежели какой смельчак и подъезжал, так тут же отскакивал, услышав неприятные слова в поэтичной форме.
Половинка вторая
У мамы с папой он был один. Родители, крупные чиновники индустриального центра, надышаться не могли на Евгения. Самые престижные и качественные образование, отдых, вещи, знакомства были положены к ногам ненаглядного дитяти. И вдруг в горах, куда он с друзьями альпинистами отправился в канун своего двадцатипятилетия, с ним что-то случилось. Какая-то произошла с ним перемена. Вернулся не спесивым баловнем судьбы, а задумчивым мечтателем. Перестал тиранить родных, начал подтрунивать над собой.
Внешне он был плейбой. Плечи, ноги – всё при нём. Пшеничные волосы, бородка от барбера, одет по последнему вскрику моды. Девушки вешались ему на шею, он едва успевал уворачиваться. Тем более, что родители ещё с детских лет присватали ему сверстницу, дочь соседей-олигархов. На этой почве и дружили домами.
Женька и Женечка
Улыбчивым воскресным утром он завёл свой мотоцикл и поехал к друзьям на тусу.
И увидел её. То ли ангела, то ли цветок, то ли видение. Мотоцикл его битый час тарахтел за её спиной на минималке, но она ни разу не обернулась глянуть, кто преследует её. Привыкла, что вечно кто-то позади плетётся.
Он весь изнервничался. Слегка даже возненавидел гордячку. Но, поразмыслив, проявил объективность и восхитился её выдержкой.
Когда она вошла в кружевную тень тётушкиного палисадника и скрылась в черёмуховых зарослях, он соскочил с байка и двинулся следом на правах соседа, которому срочно понадобилась... соль. Или сахар.
– А, это ты, – то ли ему, то ли племяннице сказала Анна Григорьевна, завидев обоих. Девочка-видение наконец обернулась.
– Знакомься, дружище, это Женечка, моя племяшка и уже почти дочка. А это Женька, мой сосед-оболтус.
… Каникулы пролетели как миг. Женя уезжала не одна: к её чемодану был приторочен рюкзак Евгения. Ей надо было доучиться в своём вузе всего ничего и сдать госы. А он уже дышать без неё не мог.
Но грустными были их лица. Отца решение сына отправиться куда-то вслед за девицей повергло в шок, а мать вообще слегла, ну или так Женьке передали. Перед этим прокляла “змею подколодную” и наслала на неё всяческих бед.
Последовавшие несколько месяцев для пары пролетели как миг. Евгений сдельную работу себе нашёл, хотя в средствах не нуждался. Снял квартиру рядом с её универом, встречал невесту после занятий, целые клумбы цветов ей приносил. Русобородый богатырь и грация на каблучках, шедшие бок о бок и рука в руке, быстро стали нормой для города. Они болтали и смеялись, никого вокруг не видя и не слыша.
Когда Женечку подкараулили в коридоре вуза какие-то отморозки и пригрозили забить насмерть, если не бросит своего женишка, Евгений сразу понял, чей это заказ.
Тут же написал письмо матери и отцу, где пригрозил, если с его невестой что-то случится, они его больше не увидят. Перед последним госэкзаменом Женечку вызвали в деканат и спросили, как получилось, что она увела парня из семьи, где мать лежит при смерти? Почему не отпускает его попрощаться с родным человеком? Девушка стала пунцовой от стыда и ужаса: неужели её Женька – такой чёрствый человек?
– Да какая она умирающая? – не поверил Евгений. – Показательные выступления! Моя маменька здоровее всех нас, у неё даже карты нет в поликлинике, сама хвасталась. Она нас ещё с тобой переживёт! А давай для чистоты эксперимента я без предупреждения сгоняю домой и разоблачу их постановку! На пару дней слетаю, нагряну как гром среди ясного неба и сразу вернусь. Помяни моё слово – это шоу.
– Да, Женчик, уж будь добр, навести маму. Мало ли. Поговори с ней уважительно, найди слова, пожалуйста. Ведь ты проявил сыновнее непослушание и разбил её планы. Кто я для неё? Вертихвостка с улицы, племянница пьющей соседки. Ей же больно и страшно за единственного сына. И отцу твоему горько и обидно. Я их понимаю и сочувствую. Хотя их ненависти ко мне не принимаю. И всё же прояви высшую мудрость, стань мостиком между корневой твоей семьёй и нашей будущей.
Он втихаря прибыл в родной город, на цыпочках пробрался домой и застал мать с отцом... за совещанием с повесткой, как вернуть сына домой. Мама была жива-здорова: ходячей, а никакой не лежачей и даже в кресле-каталке не сидящей. Родители сперва решили, что сын поссорился с "этой девкой" и бросил её. А узнав, что, наоборот, приехал, чтобы вывести их, строящих козни, на чистую воду, были расстроены сверх всякой меры.
– Ну поживи с голодранкой, пока не перебесишься! Я её потом обеспечу до старости. Только не веди в ЗАГС, не срами семью, сыночек!, – кричала в исступлении мать.
– Не дури, сын, пожалей нас, – гудел отец.
Так что доверительного разговора у них не получилось. Отпрыск разозлился и наговорил родителям много обидных слов об их собственном мучительно-скандальном супружестве, основанном на фальши, деньгах и лицемерии.
– Моя Женечка – сама чистота рядом с вами! Кто дал вам право так её оскорблять? Вы ведь гнушаетесь даже увидеться с ней, познакомиться. Вы бы сразу её полюбили, но не желаете этого. Навязываете мне соседскую Аллку, которую терпеть не могу с детства. Хотите сделать меня несчастным!
Мать упала в обморок, отец вызвал скорую, её увезли в клинику. Так что сыну пришлось задержаться до момента, когда доктор, – не её лечащий, а его более объективный коллега не сказал Евгению, что с матушкой его всё в порядке.
Эти несколько неопределённых дней парень метался, как тигр в клетке. Рычал, бился головой о стену, чтобы унять душевную боль. Он боялся, что его Женечка решит, что он гад последний и кинул её. Писал ей, что скоро будет, что вот-вот.
Наконец, он вырвался. Ветром в спину подгоняемый, долетел. Не доехал до своей любимой лишь чуть-чуть. Такси, на котором он мчался в город из аэропорта, нервно подгоняя извозчика: “Давай, батя, пришпорь коня!”, юзануло на повороте и врезалось в дерево. Водитель выжил.
Нет страшнее убийства любви
...Телеграмма тётки нашла Женю в больнице: положили с двусторонней пневмонией. Бродила холодными ночами по улицам, воя волчихой на луну. Температурная, в больничном халате, побежала она по знакомым одалживать денег на авиабилет.
Женечка успела на похороны. Анна Григорьевна привела её на кладбище, где бедная девочка упала на гроб и вцепилась в него, как клещ. И так лежала без движения, пока силой не оторвали её.
Мать Евгения не оскорбляла её. В одночасье превратившись в руину, не умом, а сердцем поняла, что своими руками погубила сына. Совершила покушение на убийство любви, на извечный закон вселенной. И та, защищаясь, отослала импульс обратно: в её сердце, потому что нет для матери страшнее горя, чем потерять дитя любимое.
– Доченька, – шептала, заливаясь горючими слезами одна несчастная другой, – может, ты ждёшь от Жени ребёночка? Так ты его роди, солнышко, и нам отдай. Мы его поднимем. А ты выйдешь замуж и ещё родишь.
– Мне нечем вас утешить. У нас с Женей ничего этого не было, – только и нашлась, что ответить несостоявшаяся невестка несостоявшейся свекрови.
Жизненные ветры откачнули их друг от друга навсегда. Женя ушла в монастырь.
– Кто бы ни узнал тогда о моём решении, – сказала она мне напоследок, – все возмущались. Мол, бросаешь молодую жизнь в чёрную дыру, заживо себя замуровываешь! Какое заблуждение! Боль, которая волками выгрызала мне нутро, отпустила только в затворе. Я ведь однолюбка. Заела себя упрёками: зачем не уговорила его проявить сыновнее послушание, почему не прогнала его от себя сразу, ведь мы с ним из разных социальных пластов. День и ночь сверлило голову: он должен был жить, должен был! Потому что был лучшим. Меня поддерживал, как мог, только брат, элементарно подкармливал, потому что я не хотела есть, не могла спать, не желала жить. Хотела попасть под машину, сигануть с этажей или моста. Но мой Женя пришёл ко мне во сне и сказал: “Не торопись сюда, мы всё равно будем вместе. Побудь там”.
С тех пор я стала молиться: ”Господи, пусть будет воля Твоя, а не моя. Потому что Твоя воля всегда благая”. И, знаете, в обители у меня любовь к погибшему жениху перешла в любовь ко всему тварному миру. Воробейко скачет по обледенелому подоконнику, лапками переминается, а мои ступни пронизывает холод. Открываю окошко и сыплю ему крошек – пусть поест и согреется. Очень печалюсь о малых детках, сострадаю раненым на войне и увечным, прошу Господа даровать им выздоровление. Молю о заступничестве влюблённым. День и ночь творю молитву за нашу Россию. А пуще всех печалюсь за злобных и алчных, чтобы слущилась, отпала короста с их сердец и освободила душу-пленницу.
Подпишись, если мы на одной волне.
Отзовись на мои отблески большой и многообразной жизни.
Наталия Дашевская