Продолжение биографического очерка по "Николай Михайлович (вел. кн.). Императрица Елисавета Алексеевна, супруга Императора Александра I" (1801-1815, т. 2)
Проявив полное самообладание, Елизавета поражала современников своим спокойствием, выдержкой и тактом, которые сказались в ней в первые дни после катастрофы (т. е. убийства Павла I). Несомненно, что нравственная поддержка, оказанная императрицей, должна была тронуть Александра, всегда отзывчивого ко всем проявлениям сердца и имевшего дар незаметно для других подмечать все.
Это отразилось на отношениях между супругами: мужественное поведение Елизаветы привлекло к ней самое нежное внимание Александра, продолжавшееся первые три года после его воцарения. Порядки павловского времени быстро исчезли и, кроме обычных церемоний в праздничные дни, их величества вели самый скромный образ жизни.
В том же роде отзывается о молодой императрице саксонский посланник Розенцвейг (Карл). По его словам, она была "очаровательной наружности и одной из самых красивых женщин мире; характер же ее соответствовал прелестной наружности и был ровный, кроткий, но несколько меланхоличный. Ее общественная жизнь отличалась красотой так же, как и жизнь ее мужа, - говорит Розенцвейг: - чтение, прогулки и занятия искусствами наполняли ее досуг.
Она проводила время исключительно с сестрой принцессой Амалией Баденской и своими придворными дамами: княгинями Голицыной и Шаховской, графиней Толстой и некоторыми другими. Император, по уверению Розенцвейга, приходил каждый вечер на частные приемы императрицы и был со всеми очень любезен; но трудно решить, имела ли она на него влияние, так как, по-видимому, она ни во что не вмешивалась".
В первое время после восшествия на престол император оказал большую любезность жене, пригласив в Петербург ее родителей, которые приехали в июле 1801 г. и доставили тем величайшее счастье Елизавете Алексеевне. Но они оставались недолго, так как поехали в Швецию к другой своей дочери, королеве (Фредерика), а в то же время государь и государыня отправились в Москву на коронацию.
Общее народное ликование и бесконечные празднества доставили много удовольствия вновь коронованной чете, а когда она возвратилась в Петербург в начале октября, то государь с большим рвением предался занятиям секретного комитета (здесь "негласного"), уже образованного им до отъезда в Москву и состоявшего из Чарторыйского (Адам), Новосильцева (Николай Николаевич) и графа Строганова (Павел Александрович), с целью подготовки предстоявших политических и общественных реформ.
Но Елизавету посетило тогда большое горе: в Швеции скончался ее отец, маркграф Баденский (Карл Людвиг), от апоплексического удара, вызванным несчастным падением из саней.
Следующий 1802 год прошел для государя и государыни спокойно, и только к триумвирату друзей и сподвижников Александра присоединился еще граф Кочубей (Виктор Павлович) и государь ездил на свидание с прусским королем и королевой Луизой, что имело крупные политические последствия (?); а Елизавета Алексеевна посетила свою сестру, шведскую королеву, по случаю недавней смерти их отца.
1803 год также прошел для императрицы обычным образом: зиму она проводила в Зимнем дворце, осень в Таврическом, а лето на Каменном острове, в Павловске, Петергофе и Красном Селе, вместе с императором.
Наступивший год для императорской четы был чреват политическими и семейными событиями. Во-первых, Наполеон провозгласил себя императором и тем возбудил неудовольствие Англии, Австрии, Пруссии и России, начавших приготовления к войне с Франций.
В это же время, в Елизавете проявились новые поводы к разочарованию и унынию: ее супруг стал постепенно от нее отдаляться, сохраняя, однако, внешние приличия. Александр все более и более увлекался прелестями Марии Антоновны Нарышкиной, рожденной княжны Четвертинской.
Ловкая полька сумела покорить его сердце, играя то на нотах восторженной любви, то действуя на его самолюбие. Главное дело состояло в том, что, хотя сестры императрицы чуть не каждый год рождали детей, она была бездетной, после смерти первой дочери, что одинаково огорчало ее и императора, который все более и более привыкал к очаровательной польке.
Сама императрица писала своей матери: "Говорила ли я вам, дорогая мама, что в первый раз она (г-жа Нарышкина) имела нахальство первая сообщить мне о своей беременности, которая настолько еще мало подвинулась, что очень возможно было о ней не знать. Я нахожу, что для этого надо иметь такую смелость, о какой я не имею понятия.
Это было на балу, и ее положение еще не было так заметно, как теперь. Я разговаривала с нею так же, как с другими, и спросила об ее здоровье. Она ответила, что не совсем здорова, "так как думает, что беременна". Не находите ли вы, мама, что для этого надо иметь невероятное нахальство. Она очень хорошо знала, что мне небезызвестно, каким образом могла она забеременеть.
Я не знаю, что из всего этого выйдет и чем это окончится, но я знаю, что я не испорчу ни своего здоровья, ни моего характера ради существа, не стоящего этого, так как, по счастью, я не сделалась ни мизантропом, ни ипохондриком.
Но, - прибавляет Елизавета, - всякая мера терпения переходит границы, тем более что император первый глумится над благоразумным поведением и ведет об этом предмете разговоры действительно возмутительные в устах того, кто должен следить за порядком и нравами, без которых нет порядка".
Вскоре внимание Елизаветы и всех в России, а также в Европе, было отвлечено европейской коалицией против Наполеона, который кончил тем, что на голову разбил союзников при Аустерлице. Тяжелое разочарование подействовало на Александра не только в отношении внешней, но и внутренней политики, тем более что последовали разгромы иенский и фридландский, а внутренний политический триумвират распался и сошел со сцены.
С недавним врагом Александр заключил после Тильзитского свидания новый союз. Все эти события тяжело подействовали на Елизавету Алексеевну, которая с печалью следила за поражением русских войск и писала матери: "Несмотря на наши поражения и окружившие нас измены, наши прекрасные войска приобрели новую славу даже в глазах врагов и возбуждают истинный энтузиазм соотечественников.
Наши солдаты просто ангелы, мученики и герои: они умирали с голода, от усталости и, падая от истощения, желали только сражаться без малейшего ропота, тогда как презренные австрийские войска были всем снабжены".
Естественно, что, узнав о женитьбе своего брата Карла на родственнице Наполеона, Стефании Богарне, Елизавета пришла в сильнейшее негодование и писала, "как ему не стыдно покрывать себя подобным позором, нарушающим все близкие связи их семьи".
Осенью 1806 г. государыня, к величайшему своему счастью, родила вторую дочь, которую назвала Елизаветой, и в письме к матери замечала, что ребенок просит извинения, что он не мальчик, а девочка.
В начале следующего года был заключен союз между Александром и Наполеоном, но нельзя сказать, чтобы общественное мнение в России было довольно, кроме самого императора, хотя автор уверяет, что вряд ли крутой поворот его политики был ему по сердцу.
Как бы то ни было, Елизавета Алексеевна не сочувствовала перемене политики, но, постоянно стараясь угодить своему мужу, она во время его отъезда в Витебск на встречу армии, возвращавшейся из Европы, дала, по его желанию, два придворных обеда в течение десяти дней генералу Савари, присланному Наполеоном в Петербург до назначения постоянного посла.
1807 г. прошел для императрицы в заботах о ребенке, который был драгоценным для нее утешением. Это продолжалось и в следующем году. Но в апреле означенного года любимая Лизанька неожиданно умерла, вследствие трудного прорезывания зубов. Горе и отчаяние императрицы переступали всё границы, и она писала матери:
"Je vous assure, chère Maman, que je me porte bien. Il m’est impossible de voir qui que ce soit d’étranger; c’est la seule raison qui m’empêche de charger moi-même M. Marine (С. Н. Марин был в то время флигель-адютантом Александра I), qui va partir aujourd’hui, de vous le dire.
Maman, je suis bien malheureuse, mais vous aussi, ma bonne, ma pauvre Maman, combien vous devez L'être! Ah! si vous me donniez la permission de demander à Dieu la fin de mon supplice!
Je ne suis pourtant plus bonne à rien dans ce monde, mon âme n’aura plus la force de se relever de ce dernier coup. Lisinka, cet ange adoré, sera enterrée tout à côté de votre sceur (Великая Княгиня Наталья Алексеевна, первая супруга Императора Павла I, сестра маркграфини Амалии, матери Императрицы Елисаветы).
II ne restait plus que peu de places dans cette église, qui va renfermer les restes de mes deux enfants: j’ai choisi celle-ci en pensant à vous, ma bonne Maman".
"Позвольте мне просить конца моих страданий, - я решительно ни на что не гожусь на этом свете после последнего тяжёлого удара, от которого моя душа никогда не оправится". Жозеф де Местр доносил сардинскому двору, что государь также очень опечален смертью своего ребенка и когда доктор Виллие (Яков Васильевич) пытался Александра успокоить, так как он мог вскоре иметь других детей, то Александр отвечал: "Нет, мой друг, Бог не любит моих детей".
Елизавета заслужила сострадание и современников. Графиня Головина (Варвара Николаевна), графиня Строганова, иностранцы, как Жозеф де Местр, и даже злоязычный граф Фёдор Головкин оставили проявления чувств глубокой симпатии к потере безутешной матери. Их показания сходны. Так, графиня Головина, незадолго до того временно вернувшаяся в Россию, записала то впечатление, которое произвела на нее императрица Елизавета Алексеевна.
"Дочь императрицы стала предметом ее страсти и постоянных ее забот. Уединенная жизнь стала для нее счастьем: как только она вставала, она отправлялась к своему ребенку и не оставляла его почти весь день; если ей приходилось провести вечер вне дома, она всегда по возвращении шла поцеловать ее. Но это счастье продолжалось только 18 месяцев.
У маленькой великой княжны очень трудно прорезались зубы (одновременно три зуба). Франк, врач Ее Величества, не сумел ее лечить: ей дали укрепляющая средства, которые увеличили воспаление. В апреле 1808 года с великой княжной сделались конвульсии; все врачи были созваны, но никакое лекарство не могло ее спасти.
Несчастная мать не отходила от постели своего ребенка, дрожа при малейшем движении; каждая спокойная минута ей придавала некоторую надежду. Вся императорская фамилия собралась в этой комнате. Стоя на коленях, возле кровати, императрица, увидев свою дочь более спокойной, взяла ее на руки; глубокое молчание царило в комнате.
Императрица приблизила свое лицо к лицу ребенка и почувствовала холод смерти. Она просила императора оставить ее одну у тела ее дочери, и император, зная ее мужество, не колебался согласиться на желание опечаленной матери.
Утром этого печального дня (30 апреля) получилось известие о смерти младшей сестры императрицы, принцессы Марии Брауншвейгской. Александр благоразумно решил, что следует лучше сейчас известить об этом его супругу, потому что новое несчастье, как бы оно ни было чувствительно, будет мало заметно для матери, раздираемой печалью.
Принцесса Амалия рассказывала мне, что в первую минуту она хотела проводить ночи возле императрицы, но, заметив, что из стеснения перед ней, Ее Величество удерживала рыдания, она сочла лучше удалиться; ужасно сдерживать излияние печали, когда отчаяние и ропот не сопровождают его. Императрица оставляла при себе тело своего ребенка в течение четырех дней.
Затем оно было перенесено в Невскую лавру и положено на катафалк. По обычаю все получили разрешение войти в церковь и поцеловать ручку маленькой великой княжны. Погребальная процессия двигалась мимо моих окон. Гробик везли в карете, в которой сидела статс-дама графиня Литта и обер-гофмейстер Торсуков. Народ плакал и выказывал все знаки горести. Я не могу передать, что происходило со мною".
О несчастной императрице, безмерно горевавшей, граф Фёдор Головкин выражался, что "она была во всех отношениях жертвой в политической и в частной жизни. Ее дочери обе умерли (Мария и Елизавета), - говорит он: - муж не занимается ею; ее семейство разлучено с нею, двор вовсе ее не видит, нация к ней не привязана и все жизненные интересы для нее исчезли; но ее прелестная фигура, хотя и бесцветная и без определенного выражения, скрывает в себе великий гений, который, быть может, когда-нибудь неожиданно разовьется; тогда увидят женщину высшего порядка и она сама удивится этому, как и другие".
В последующие два года события быстро следовали одно за другим при петербургском дворе. Особенно повлиял на всех брак любимой сестры государя, Екатерины Павловны, которую вдовствующая императрица Мария Фёдоровна выдала замуж за принца Ольденбургского.
Отношения императрицы Елизаветы с великой княжной (Екатериной Павловной) не были дружественные, благодаря разнице их характеров и явной антипатии Екатерины Павловны к Елизавете и ревности последней в виду значительного расположения, питаемого к сестре императором.
"Вообще, - замечает великий князь Николай Михайлович, - Елизавете невесело жилось в эти годы. Наружные признаки внимания и привязанности Александр продолжал выказывать все той же Марии Антоновне Нарышкиной, завладевшей его сердцем. Императрица продолжала отдаваться своему горю, оплакивая своего ребенка и еще более уединяясь от родственников и общества. Она как бы нарочно старалась не замечать неверности супруга и ничем не проявлять неудовольствия на отношение государя к красивой польке".
Елизавета Алексеевна придерживалась чрезвычайно пассивной роли и во что бы то ни стало держалась в стороне. Ее здоровье чрезвычайно ослабело и требовало лечения, поэтому летом 1810 года она поехала на морские купания в небольшое местечко Плэн, недалеко от Митавы, где и пробыла около месяца со своей маленькой свитой. Она провела это время спокойно и благополучно, как бы на свободе, что надолго сохранилось в ее памяти.
Последствием этого путешествия было замечательное письмо ректора Дерптского университета Паррота, который находился в откровенной переписке с Александром Павловичем. В этом письме он вздумал читать государю мораль насчет его отношений к жене, "которая, по его мнению, обладала большим умом, верным взглядом на жизнь и была бы прекрасной регентшей во время отъезда в армию императора по случаю всеми ожидаемых военных действий".
"Это, - уверял он, - уничтожит много интриг и рассеет тучи, который заволокли небосклон между вами обоими. Поручите мне написать манифест: я сумею заставить русские сердца заговорить. Во время недавнего путешествия императрицы я сблизился с нею и в Дерпте убедился, что она сумеет повлиять на всех.
Потом я ее еще увидел в Петербурге и вполне пришёл к убеждению, что ее сердце действует заодно с умом. До сих пор вы не пользовались ни тем, ни другим. Теперь настало время это сделать: вас к тому побудит и личный интерес, и обязанность монарха; ваше же сердце поведет вас к этому".
Затем Парротт прибавляет: "Вот уже шесть лет вы не стоите на прежней нравственной высоте: недостойные приближенные как в частной, так и в деловой жизни приносят вам большой вред. Я надеюсь, что вы сделаетесь снова моим кумиром. Главное же, что вы вернетесь к достойной семейной жизни, от которой вы удалились и предались легкомысленному существованию, а возле вас есть ангел-хранитель, который способен вас воскресить.
Не ослепляйте себя страстью, которая покорила вас не сердцем, а искусственным презренным ухищрением, откажитесь от всяких других страстей, которые ваше сердце должно отвергать и общественное мнение не одобряет, а возвратитесь к личности, единственно достойной вашей привязанности".
Мало-помалу эта излишняя откровенность писем Паррота надоела императору, и в 1812 г. последовал разрыв между ним и Александром.
Во время великих событий 1812 г. Елизавета не переставала нравственно поддерживать своего мужа и выказывала во всем замечательный подъем духа. В письмах к матери она открыто признавала битву под Бородиным русской победой и даже уверяла, что Наполеон сам находил это и, пробегая по рядам французской армии, крича, как бешеный:
"Французы, битва проиграна, а я никогда не терпел поражения; неужели вы потерпите поражение". Даже, по ее словам, Наполеон на другой день в приказе по армии заявил, что "она покрыла себя позором". Н. И. Греч, которого автор называет "ядовитым хроникером начала XIX столетия", признает, что в эту эпоху только две женщины были на высоте Александра, именно: Елизавета Алексеевна и великая княгиня Екатерина Павловна.
По его же словам, после взятия французами Москвы многие при дворе, в том числе императрица Мария Фёдоровна, великий князь Константин Павлович, Аракчеев (Алексей Андреевич) и Румянцев (Николай Петрович), требовали заключения мира, и только Елизавета Алексеевна и Екатерина Павловна разделяли убеждение Александра, что следует продолжать "борьбу до последней капли крови".
Пока Александр направился в армию, Елизавета оставалась в Петербурге и старалась всеми силами организовать новое патриотическое общество с целью облегчить страдания жертв войны. В этом ей особенно помогали Уваров и Лонгинов, а также правитель дел А. И. Тургенев.
К этому времени относится и часть воспоминаний фрейлины Стурдзы (в плане их публикация (ред.)), по словам которой, "благородство чувств императрицы, возвышенность ее идей, склонность к добродетели делали ее кумиром толпы, но не могли вернуть ей мужа".
По словам Стурдзы, между супругами вечно было третье лицо - сестра императрицы, принцесса Амалия, салон которой был постоянным средоточием городских сплетен и оказывал вредное влияние на внутреннюю жизнь императрицы.
Когда кончилась Отечественная война, то все понимавшие истинные русские интересы, в том числе Кутузов и Румянцев, желали заключить выгодный мир. Но Александр, находившийся под влиянием иностранцев, хотел освободить всю Европу от гнета Бонапарта.
Елизавета Алексеевна, хотя и понимала своим проницательным умом, что правы были приверженцы мира, но из желания, чтобы ее муж заслужил славу освободителя Европы и чтобы ее германская родина возвысилась, поддерживала мысль императора об общей войне. Весь 1813 г. и начало 1814 г. до последних дней декабря императрица оставалась одна в Петербурге, в то время как император боролся "со своим заклятым врагом".
Наконец он согласился на ее поездку к матери. Это событие совершилось в начале 1814 года. Ее сопровождала небольшая свита, и 23 января она прибыла в Брухзаль к своей родительнице. Об ее пребывании на своей родине в 1814-1815 гг. оставил свои записки сопровождавший ее адмирал Шишков (Александр Семенович) и придворная дама маркграфини, фон Фрейштадт.
Часть 1815 года императрица провела в Вене, по настоянию Александра Павловича, желавшего, чтобы она присутствовала на торжествах Венского конгресса. Потом она снова вернулась к своей матери и только в ноябре приехала в Россию. К этому времени Александр совершенно изменился, и в нем произошел полный переворот, благодаря дружбе со знаменитой Юлией Крюденер.
По словам автора, Елизавета с беспокойством следила за переменой душевного состояния императора и сама впала в крайнее уныние, даже размышляя о разводе и смерти. Только ее матери удалось облегчить Елизавету от припадков меланхолии, и с тех пор до самой своей смерти она взяла своим девизом полную покорность заветам Провидения и глубокую веру в лучшее будущее.
Осень и зиму 1817 г. императрица провела в Москве, и это пребывание произвело на нее самое приятное впечатление: она, даже принимала участие в великолепном бале-маскараде, данном в ее честь.
Она сама была замаскирована в белое домино с капюшоном на голове и чрезвычайно весело провела время, интригуя мужчин.