(из книги «На картах не значится»)
Магазинов в Орловке было три. Продовольственный магазин занимал небольшое одноэтажное здание, расположенное на «стометровке», как раз напротив лётной столовой. А под овощной и промтоварный магазины были выделены две двухкомнатные квартиры в первом подъезде ДОСа № 2.
Давай, мой читатель, для начала вместе посетим продовольственный магазин и окинем свежим непредвзятым взглядом его витрины и полки.
Итак, мы в магазине. Вход – направо и сразу же мясо-молочный отдел. Увы, ни мяса, ни молока. В ярко освещённых витринах-холодильниках – пирамиды из брусков маргарина и огромный белый куб свиного жира. Всё.
Идём дальше против часовой стрелки, по периметру.
Вдоль стен полки с консервацией: «Завтрак туриста» (перловая каша с прожилками мяса) – в пол-литровых стеклянных банках; рыбные консервы «Килька в томате»; консервированная морская капуста; маринованные огурцы и кабачки в трёхлитровых, опять же стеклянных, банках и солёные зелёные помидоры – в пятилитровых жестяных. Чуть дальше – соки, тоже в трёхлитровых банках: томатный, берёзовый, гранатовый. Тут же стеклянные бутылки... и похоже, что с растительным маслом! Ура! Растительное масло! Товарищ продавец! По сколько бутылок масла можно брать?.. Как «по сколько хочете»?! По много «хочем»!.. Ах, хлопковое!.. Нет, спасибо, не надо...
Читателю доводилось когда-нибудь видеть хлопковое масло? Да-да, то самое, из которого обычно варят мыло. А встречать его в продовольственном магазине? А жарить на нём картошку? Пробовать не стоит, лучше поверьте на слово. Запах – как от портянок недельной свежести. Вкус – примерно такой же. Впрочем, точно не знаю – портянки жевать не пробовал.
Ну что, идём дальше? Дальше – отдел «Бакалея. Хлеб». Так, посмотрим, что тут.
Ну что ж, хлеб есть. Есть хлеб, есть сухари, сушки. Есть печенье «Юбилейное» россыпью и печенье в пачках «Привет». Из бакалеи – чай «грузинский № 36», молотый кофе, какао «Золотой ярлык» и ячменный напиток «Бодрость». Есть конфеты: слипшиеся в один громадный комок «подушечки» с повидлом и карамель «Дюшес». Сахар, соль. Тут же макароны и вермишель в картонных коробках и крупы: ячневая, пшённая, манка, рис. Гречка? Какая такая гречка? Что это такое вообще – гречка? Опомнитесь, уважаемый! То, что гречка вообще растёт в нашей стране, мы в ту пору узнавали только из статистических отчётов, публикуемых в центральной прессе по окончании очередного ударного года очередной пятилетки. В отчётах этих неизменно говорилось, что гречки в прошедшем году вновь было собрано значительно больше, чем в предыдущем, и урожай её составил столько-то сотен тысяч тонн. Куда потом девались эти сотни тысяч тонн, для нас, простых советских граждан, всегда оставалось большой загадкой.
Возле кассы небольшой отдел спиртных напитков. В свободной продаже только коньяк, правда четырёх или пяти видов; вино и водка – по талонам. Здесь же – сигареты: шестнадцатикопеечные «Прима» и «Дымок», легендарный «Беломор», тридцатикопеечные болгарские «Опал» и «Ту-134» (они же – «Смерть на взлёте») и дорогущий семидесятикопеечный «Космос». К сигаретам – спички.
Вот, собственно, и всё. Экскурсия закончилась. Богато? Жить можно? Ну, наверное, как-то можно. Но хочется, собственно, мясца. Курочки там какой-нибудь хочется. Или свининки. Пусть даже и на косточке. Маслица хочется ещё, и подсолнечного, и сливочного. Опять же, сметанки хочется, молочка. Яиц куриных. Много чего хочется. А нету!
Молоко привозили в Орловку три раза в неделю. К моменту привоза (а было это в районе одиннадцати часов) в магазине яблоку негде было упасть. Покупатели (разумеется, большей частью – женщины) толпились в тесном помещении, норовя занять стратегически важную позицию – вблизи двери в подсобное помещение. Попавшему в этот момент в магазин случайному посетителю могло бы показаться, что он очутился на светском рауте, организованном каким-нибудь клубом феминисток: стоящие кучками, или неторопливо перемещающиеся, мило беседующие женщины, – только почему-то все тепло одетые и с авоськами в руках. Но вот распахивалась заветная дверь, и на пороге, с ящиком молочных бутылок наперевес, появлялась продавщица. И тут же всё мгновенно менялось: любезные улыбки исчезали с губ, на лицах проступала отчаянная решимость, в глазах вспыхивал охотничий азарт, в магазине возникало всеобщее движение, закручивались людские водовороты, мгновенно вспыхивали и тут же гасли быстрые словесные перепалки, слышалось: «Маша! На меня возьми!..» и: «Зина! Я в кассу – за тобой!..», и первый ящик – уже пустой – со стуком опускался на пол. Продавщица уходила в подсобку и тут же появлялась со вторым ящиком. Всё повторялось: возня, толкотня, крики – глухой металлический стук. Третий ящик... пятый... седьмой...
Обычно в магазин завозили десять ящиков. Это – сто шестьдесят пол-литровых бутылок. Два-три ящика оставались в подсобке – «для своих». Остальное попадало в торговый зал. Взять можно было бутылок сколько угодно. Точнее, – сколько успеешь. С учётом того, что у тебя была только одна попытка и всего лишь две руки. Поэтому взять из ящика одновременно шесть бутылок – по три каждой рукой – было для орловских женщин делом обычным. То, что это – задача очень даже непростая, может убедиться каждый непредвзято настроенный гражданин. Можешь убедиться в этом и ты, мой читатель. Зайди в любой нынешний супермаркет и попробуй взять одной рукой из картонной коробки, разбитой на ячейки, три бутылки вина или пива. Получилось? Очень хорошо! А теперь представь, что ящик не картонный, а металлический, проволочный, и расстояния между бутылками гораздо больше. А теперь я дополнительно сообщу, что диаметр горлышек молочных бутылок в два раза больше, чем у бутылок пивных.
Ну, что? Ты теперь понял всю сложность этого упражнения? Я, во всяком случае, за шесть лет пребывания в Орловке постигнуть тайну этого приёма так и не смог. Впрочем, мне и тренироваться приходилось нечасто.
Ещё сложнее было в Орловке с мясом. Мясо привозили раза два в месяц, и очередь за ним надо было занимать с вечера. И в эту очередь ещё надо было попасть! Обычно она формировалась по расходящемуся от продавщицы мясного отдела радиусу и ограничивалась десятью-двенадцатью её подругами и подругами этих подруг. Сверх указанного количества записываться в список было, конечно, можно, но бессмысленно, поскольку мяса привозилось немного, и не попавшим в первый десяток, в лучшем случае, доставались одни обрезки и кости.
Счастливчики, сумевшие записаться в заветный список, начинали дежурить накануне, сразу же после закрытия магазина. Справа от входа в магазин в землю была вкопана обрезанная металлическая бочка. В ней жгли костёр. Дежурили парами, по часу. Таким образом, на каждого «списочника» приходилось по два часовых дежурства. Дрова для костра дежурящие приносили с собой. Разумеется, основными дежурящими были жёны. То есть картина, когда зимой, в сорокаградусный мороз, в три часа ночи, возле магазина, у костра, разведённого в обрезанной бочке, греются две женщины, ни у кого в Орловке не вызывала удивления. Грелись у того же костра время от времени и мужчины – мужья счастливых «списочниц». Но гораздо реже. Летали мы в то время практически ежедневно и были по рукам и по ногам связаны жёстким предполётным режимом.
За два года жизни в Орловке моя жена умудрилась один единственный раз попасть в заветный «мясной» список и, дважды за ночь сбегав на дежурство, притащила на следующий день домой кровавую добычу – три килограмма заветренной говядины, из которых не менее килограмма составляли жилы и кости (была она в том списке то ли восьмой, то ли девятой)...
Ну что, уважаемый читатель, настала пора нам с тобой посетить и овощной магазин.
Здесь картина ещё более безрадостная. Те же банки с маринованными огурцами и помидорами, что и в гастрономе. Тот же набор соков. Неизменная морская капуста. Полугнилая свекла и морковка в металлических сетчатых контейнерах. Всё.
Картошку привозили в магазин два-три раза за осень, капусту – один раз. Их разбирали мешками и уносили домой: картошку засыпали в ящики, что почти у всех стояли в прихожих; капусту тут же засаливали десятками литров.
Изредка в магазин завозили какую-нибудь экзотику. Будучи холостяком, я, естественно, возможности купить что-нибудь дефицитное не имел, поскольку мог попасть в магазин только после работы, когда о дефиците в нём напоминали лишь забытые ценники на кассе да гора сваленной в углу пустой картонной или деревянной тары с яркими импортными наклейками. Поэтому все воспоминания об экзотических «ништяках» у меня приходятся на те два года, когда я жил в Орловке с женой. Воспоминаний этих немного, а именно целых три.
Однажды в наш магазин завезли бананы. Бананы! Не надо морщить нос, мой юный читатель. Это сейчас бананы можно купить на каждом углу, и по цене этот тропический плод, привозимый в нашу северную страну за тысячи километров, дешевле наших доморощенных яблок. А тогда банан стоил очень дорого и был самой настоящей экзотикой. Его даже в разряд дефицитных продуктов зачислить было нельзя. Ибо дефицитные продукты – это, в общем-то, всем известные продукты, которые просто трудно достать. А что касается бананов, то многие тогда, особенно в провинции, даже не подозревали, что ТАКОЕ можно купить и съесть. Во всяком случае, на момент описываемых здесь событий моя жена не пробовала бананы ни разу в жизни. Более того, она их даже ни разу не видела. Разве что – нарисованными в книжке. Или – в мультфильме про доктора Айболита на реке Лимпопо. Так что, узнав о привезённых в гарнизон бананах, жена сразу же схватила деньги и с бьющимся от волнения сердцем кинулась в магазин. Как она ни торопилась, но очередь ей удалось занять уже только на улице, то есть в четвёртом или в пятом десятке.
Поначалу жена думала купить немного – килограмма два-три. Всё-таки дорого – два пятьдесят килограмм, дороже колбасы. Но по мере стояния в очереди аппетиты её постепенно росли. Тому немало способствовал царящий вокруг ажиотаж. Бананов привезли много, ограничений на продажу в одни руки не делали, и народ хватал столько, сколько мог унести. Глядя на счастливчиков, прущих из магазина на горбу целые коробки добытого тропического деликатеса, жена поневоле заражалась их азартом. Наконец дошла очередь и до неё. «На все!..» – решительно сказала жена и выложила на прилавок все имеющиеся у неё деньги. Хватило на двенадцать килограмм. С трудом дотащив добычу домой, жена решила тут же попробовать невиданной экзотики, за которой она мужественно отстояла трёхчасовую очередь. Жену слегка смущал ядовито-зелёный цвет тропического плода. По книгам она помнила, что бананы вроде бы должны быть жёлтыми. Но кто его знает. Одно дело книги и мультики, а другое – вот оно, лежит грудой на столе и просится в рот. Жена расчистила один банан и, зажмурившись от предвкушения, откусила от него, сколько смогла...
Плевалась она долго. Потом долго плакала. Потом думала – как скрыть от мужа «следы преступления». Поначалу она решила потихоньку переносить все бананы на помойку, но в конце концов решила этого не делать – в бананы были вгроханы все остававшиеся в семье деньги, и скрыть этот факт от мужа она никак не могла. И жена решила: будь что будет...
Я приехал с полётов вечером и сразу же понял, что что-то случилось – супруга встретила меня с круглыми испуганными глазами и припухшим от слёз лицом.
– Что?!.. – предчувствуя нехорошее и ощущая от этого противную слабость в ногах, спросил я.
– Я... я бананы купила, – тихо ответила жена и виновато потупилась.
– Ну?!.. – нетерпеливо допрашивал я. – Ну, купила, и что?!
– А они... – из глаз жены вновь побежали быстрые слёзы. – А они... невку-у-усные-е-е!.. – заревела в голос супруга.
Я кинулся на кухню... и увидел целую гору бананов.
– Ура! – заорал я. – Бананы!
Всхлипывающе-икающая жена возникла за моим плечом.
– Так ведь они ж... ик... зелёные!
– Ну и что! Глупая! Что ж ты плачешь?! Это ж – бананы! Это – целая гора бананов! Ты – такая молодец! Как ты дотащила-то столько?!..
Не удивляйся, мой добрый читатель. Я на тот момент был уже опытным человеком советской закалки и знал, как надо обходиться с различной недозрелой экзотикой.
Весь вечер мы с женой развешивали по квартире грозди бананов. Мы подвешивали их на книжные и кухонные полки, на протянутые от двери до шкафа и от шкафа до окна верёвки, на гардинные карнизы и даже на люстру. В итоге наша квартира приобрела вполне себе тропический вид. Одна из стен в нашей комнате была заклеена фотообоями с каким-то пальмово-пляжным пейзажем, и висящие грозди бананов замечательно вписались в этот антураж. Как-то по-новому – почти уже по-домашнему – слушалось в этой обстановке и старое доброе «Радио Гонолулу». Дело было сделано. Теперь оставалось лишь терпеливо ждать.
Через неделю мы съели первый, ещё чуть недоспелый, банан. Ещё через неделю созрела первая гроздь. А потом бананы начали созревать лавинообразно.
Наша квартира наполнилась восхитительным, ни с чем не сравнимым, совершенно южным сладким ароматом. Мы срывали бананы по одному и парами, и целыми гроздьями и ели, и ели, и ели...
Недавно на даче, на чердаке, я наткнулся на сложенные в углу те самые, орловские, книжные полки. На их боковинах ещё кое-где сохранились остатки чёрной суровой нитки, на которую мы с женой в том памятном году подвешивали зелёные банановые грозди. Ах, слёзы памяти! Нету вас слаще!..
В другой раз, помнится, в Орловку завезли грейпфруты.
Жена, уже имея богатый банановый опыт, набрала их тоже от души – больше десяти килограмм. Её ничуть не смутил тот факт, что привезённые грейпфруты были зелёными, как огурцы.
Грейпфруты, к сожалению, не могут доспевать так же, как бананы. Но способ употребления этих недозрелых цитрусовых мы тоже нашли.
Неочищенный грейпфрут разрезается по экватору, и срезы обеих половинок обильно присыпаются сахарным песком. Полученный натюрморт оставляется на ночь (на несколько часов), – за это время сахарный сироп успевает пропитать мякоть грейпфрута. Потом берётся чайная ложечка, и мякоть выедается прямо из кожуры, как из миски. Не знаю, как по нынешним привередливым временам, но тогда – под общую фруктовую голодуху, помноженную на всегдашний орловский авитаминоз, – получившееся блюдо пошло на ура!
А перед Новым 1990 Годом в Орловку привезли мандарины.
Мандарин завезли не очень много, и было сразу же объявлено, что давать их будут не больше, чем по два килограмма в одни руки. Тем не менее всё равно оставалась угроза того, что на всех не хватит, и поэтому жена отправилась занимать очередь в пять утра. Терпеливо простояв четыре часа на морозе, она после открытия овощного в первой двадцатке попала в магазин.
В магазине пахло мандаринами! В одном из углов высился штабель фанерных ящиков с заветным логотипом: «MAROC». Рот сразу же наполнился слюной.
К прилавку выстроилась извилистая очередь. Народ, оживлённо переговариваясь, принялся считать деньги и расправлять авоськи. С треском вскрыли первый ящик.
Но тут в магазине появился замполит полка. Подойдя к заведующей, он что-то сказал ей на ухо и отдал ей какие-то списки. Потом повернулся к очереди. Очередь, предчувствуя нехорошее, притихла.
– Внимание!.. – сказал замполит. – Внимание!.. Командование гарнизона приняло решение. Ввиду того, что мандарин привезено мало, отпускать мандарины будут только тем, у кого есть дети. По одному килограмму на каждого ребёнка. Списки – у продавца. Всем остальным – по остаточному принципу.
В магазине сразу же поднялся многоголосый гвалт. Бездетные кричали от негодования, имеющие детей – с одобрением...
Вечером я вновь застал свою жену заплаканной.
– Я – в пять утра!.. – всхлипывая на моём плече, возмущалась она. – А они!.. Ну, я что ж, не понимаю?! Ну, дети!.. Но хоть бы по полкило!.. – жена ещё совсем недавно сама вышла из детского возраста, и потому обида, нанесённая ей, была горька и безутешна...
Чтобы хоть как-то успокоить расстроенную супругу, мы с ней в ближайшие выходные предприняли вылазку в Благовещенск, надеясь там купить хоть немного мандарин. Но в благовещенских магазинах за мандаринами стояли такие сумасшедшие очереди, что нам, имевшим в своём распоряжении всего несколько часов от поезда до поезда, соваться туда было совершенно бессмысленно.
Зато нам удалось купить две бутылки шампанского к новогоднему столу, что по тем непростым временам уже было большим достижением. Разжились мы также шоколадными конфетами и целой палкой «докторской» колбасы, так что, в целом, поездку в областной центр можно было считать удачной.
Такие вот поездки за продуктами были для нас делом привычным. Чаще всего, конечно, мы ездили в Серышево. Там тоже, впрочем, с продуктами было не ахти, и для того, чтобы купить что-нибудь сто́ящее, надо было знать «грибные места».
Так, мы разведали, что в серышевском военном городке, где жил лётный и наземный состав аэродрома Украинка, есть большой гастроном, в котором почти всегда можно было купить какой-нибудь «мокрой» колбасы или какого-нибудь замороженного хека (именно «или» – и то, и другое одновременно по какой-то таинственной причине в магазин не завозили). Отпускали там эти продукты тоже строго дозированно: колбасы – по полкило в одни руки, рыбу – по одному замороженному «хвосту». Кажется, – совсем мало, но если ехать вдвоём, то получалось уже более или менее прилично. В том же гастрономе часто бывали яйца и разливное подсолнечное масло.
Базара в Серышево, как такового, не было. Точнее, базар или, как их тогда называли, «колхозный рынок», был, для него даже были специально оборудованы прилавки и навесы (кстати, недалеко от того же военного городка), вот только под теми навесами и за теми прилавками всегда было пусто. А торговали «колхозники» не там, где это было удобней властям, а – в полном соответствии с рыночными законами – там, где было больше народу, то есть потенциальных покупателей. Торговые ряды, без всяких прилавков и навесов (деревянный ящик прямо на земле, а на нём, на газетке, предлагаемый товар), располагались недалеко от вокзала – вдоль дощатого тротуара, ведущего к пешеходному мосту через железную дорогу. Впрочем, выбор на этом рынке был тоже очень и очень скудным: летом – зелень да немудрёный овощ с огорода; зимой – домашняя консервация да замороженное молоко в разновеликих отвесах в форме всевозможных мисок и кастрюль. Редкой удачей было купить на этом рынке курочку, домашний творог или, к примеру, свежую рыбу.
Ещё одно «грибное место» находилось в здании серышевского ресторана. Сам ресторан занимал в этом здании весь второй этаж, а под ним, на первом этаже, размещался магазин «Кулинария». Там, тоже почти всегда, можно было купить сливочного масла и сметаны. Правда, продавали там продукты с приличной ресторанной наценкой, но на такую мелочь никто из орловцев никогда внимания не обращал.
А теперь, уважаемый читатель, представь: в одной руке у тебя трёхлитровый бидончик, полный подсолнечного масла; в другой – сумка, в которой стоит стеклянная банка со сметаной и уже начинает плавать «в собственном соку» оттаивающий хек; на коленях – целый (пока ещё) лоток яиц, – и ты едешь в переполненном автобусе по не самой лучшей из российских дорог. Правда, захватывающий сюжет?..
В двух километрах от Орловки, со стороны Серышево, находилась деревня Верное, которая была примечательна тем, что её единственная улица была заасфальтирована. Пятьсот метров прекрасного ровного асфальта – кстати, единственного во всей округе. Все орловские велосипедисты летними вечерами съезжались сюда, чтобы насладиться быстрым и ровным (а не как обычно, по бетонным стыкам – тыгдым-тыгдым!) катанием. Но на въезде в Верное со стороны Серышево, как раз перед началом этого асфальтированного участка, в дороге зияла огроменная колдобина. Она была столь внушительна, что даже получила своё собственное наименование. «ТА колдобина!» – с уважительным придыханием говорили про неё орловцы. Много за долгую и насыщенную жизнь этой колдобины было разбито в ней рессор и амортизаторов, много было в ней оставлено глушителей и шаровых опор...
Так вот, это я к чему. Водители местных автобусов, эти лихие приамурские джигиты, перед упомянутой колдобиной, конечно, притормаживали. Не тормозили, а именно притормаживали. Ощущаете разницу? Так что проспать Верное было совершенно невозможно. Всякий орловец знал, что если он вдруг взлетел под потолок автобуса и долго не может приземлиться, то это значит – «ТА колдобина!». Это значит – дом уже близок! Это значит, что пора быстренько просыпаться, собирать с пола своё рассыпавшееся барахло, искать под ногами пассажиров своего сбежавшего хека, соскребать с окружающих попутчиков свою сметану и плавненько, плавненько, под доброжелательный мат окружающих, готовиться на выход. Поэтому-то орловских старожилов и нельзя было удивить ни потёками подсолнечного масла на стёклах автобуса, ни следами разбитых яиц на его потолке.
Ну что, о продовольственных продуктах мы поговорили обстоятельно. Осталось сказать пару слов о промтоварах.
Промтоварный магазин в Орловке занимал одну комнату в двухкомнатной квартире (во второй комнате и в кухне размещались, соответственно, склад и подсобка) и своими размерами и ассортиментом, скорее, напоминал галантерейную лавку: ремни, шнурки, мыло, зубные щётки, сапожный крем, военная фурнитура и прочая мелкая мелочь.
Из одежды присутствовал только военный ассортимент: форменные туфли, рубашки, фуражки, галстуки.
Из бытовой техники купить здесь можно было разве что фонарик на батарейках, а из мебели – пепельницу.
Поэтому за всяким более или менее крупным товаром орловцы ездили в Белогорск.
Люстры, гардины, ковры, книжные полки, торшеры, утюги, электроплиты и пр., и пр. везли в руках; велосипеды гнали своим ходом (шестьдесят километров, между прочим!); для доставки крупногабаритной мебели, стиральных машин и холодильников оформляли под какой-нибудь попутный прогон грузовик в батальоне обеспечения. Случалась такая оказия нечасто, поэтому обычно под выделяемую машину «кучковалось» сразу несколько человек, которые сами же выполняли и роль магазинных грузчиков.
Впрочем, одежду и обувь в орловский магазин всё-таки привозили. Но в свободную продажу этот товар никогда не поступал, а распределялся исключительно по талонам.
В гарнизоне работала специальная «вещевая комиссия», составленная из представителей всех частей, которая распределяла приходящий дефицит по нуждающимся. Чтобы попасть в список нуждающихся, надо было написать рапорт на имя своего непосредственного начальника: мол, так и так, я, имярек, остро нуждаюсь в зимних ботинках 42-го размера, а жена моя, имярек, – не менее остро – в зимней куртке 46-го размера, второго роста. Непосредственный начальник рапорт этот рассматривал и давал ему ход. После путешествия по инстанциям рапорт наконец попадал в «вещевую комиссию», которая, исходя из имеющихся в её распоряжении рапортов-заявок, а также руководствуясь некими своими высокими соображениями, не всегда доступными для простых смертных, уже и распределяла поступивший в магазин товар. Через месяц-другой-третий после написания рапорта счастливчики вызывались к замполиту и получали на руки заветный квадратик тетрадной бумаги размером 5х5 сантиметров с лиловой печатью и невнятной надписью, типа: «бот. зим. м. 42» или «пух. ж. 46-2», с которой радостно бежали в магазин. Впрочем, обладание заветной бумажкой ещё ничего не гарантировало. Вполне могло оказаться, что зимние ботинки в наличии есть, но они не 42-го, а 41-го размера, или пуховик на жену тоже имеется, и даже нужного 46-го размера, но, увы, он не второго, а четвёртого роста. И вот тут надо было принимать непростое решение: или выбирать «синицу в руках», то есть брать то, что есть, с хрупкой надеждой – в будущем обменять на то, что надо; или уповать на «журавля», то есть отказываться от товара и затевать канитель с новым рапортом, зная, что в «вещевой комиссии» напротив тебя в соответствующей графе уже проставлена жирная «птица», и в ближайшие год-два ещё раз претендовать на ботинки для себя или на куртку для своей жены ты уже просто не имеешь права.
Талоны в Орловском гарнизоне выдавали ещё на один вид товара. А именно – на спиртные напитки. Распределяли спиртное по спискам. На каждого совершеннолетнего члена семьи полагалось в месяц два талона – на две бутылки: водки или вина – на выбор.
Впрочем, тема спиртного в Орловке столь обширна и многогранна, что требует для себя отдельной главы. И эта глава обязательно появиться в нашей книге. Но немного позже. А сейчас я хочу закончить главу о магазинах, закончить её маленькой, но весьма показательной историей, приключившейся со мной в последние дни морозного декабря 1986 года.
Надвигались новогодние праздники. В нашей холостяцкой квартире естественным образом возник вопрос о праздничном столе. Несколько спешно организованных целевых «экспедиций» в Серышево, Белогорск и Благовещенск сняли, в основном, проблему закуски. Наш родной авиационный спирт позволял нам не заморачиваться насчёт крепких спиртных напитков.
Оставалось главное – шампанское (мы, как утончённые гурманы-аристократы, не мыслили свой новогодний стол без пары бутылок «Советского» полусладкого, ну, или, на самый худой конец, – полусухого). Несколько попыток добыть вожделенный напиток в ближайших окрестностях не увенчались успехом, поэтому было решено снарядить гонца в стольный град Хабаровск. Жребий пал на меня. В последнюю субботу 1986 года я тронулся в путь.
Хабаровск встретил меня густой морозной дымкой, серым скрипучим снегом и предпраздничной суетой. Винно-водочные магазины открывались в ту пору в 14 часов, поезд мой прибыл в Хабаровск где-то около десяти утра, но я знал, что времени на прогулки у меня нет – надо было поспешать, дабы занять место в очереди, обеспечивающее гарантированное попадание в магазин. Ближайший к вокзалу винно-водочный находился на Уссурийском бульваре. Я бодрым шагом прошёл несколько кварталов, завернул за угол и... уткнулся в хвост очереди, извилистой змеёй уходящей в морозную даль. Уточнив, что эта очередь именно от винно-водочного, я пристроился в её конец, поднял повыше воротник, поглубже засунул руки в карманы и настроился на многочасовое ожидание.
Естественно, очередь в своём подавляющем числе состояла из мужчин. Извечное стремление сильного пола к сильным ощущениям, в том числе и к тем, что заключены в расфасованную в стеклянную тару «огненной воде», свело в одно время в один участок пространства представителей всех социальных слоёв, начиная от сизолицых «братьев по разуму» и заканчивая очкастой интеллигенцией. Офицерство, разумеется, также было представлено в ней в достаточной мере.
Очереди в винные магазины были в ту пору, пожалуй, наиболее демократичными местами в стране победившего социализма. Ну, скажите на милость, в каком ещё другом месте можно было увидеть, к примеру, ондатрошапкового доцента из какого-нибудь заумного НИИ, естественно и непринуждённо беседующего о, скажем, результатах последних матчей хоккейного чемпионата с брутальнейшим «васей» абсолютно сантехнического вида в невообразимом треухе и проржавевше-прогоревшем ватнике?
Очередь глухо покашливала, притоптывала унтами и валенками, прихлопывала рукавицами, исходила паром и сигаретным дымом и терпеливо дожидалась четырнадцати часов – времени «открытия Сезама».
Я, думая о чём-то своём, несколько отрешился от окружающей действительности и только часа через полтора томительного ожидания вдруг заметил маячащую впереди меня, человек через двадцать, знакомую спину, обтянутую офицерской шинелью. Боясь ошибиться, я «застолбил» за собой место в очереди и кинулся вперёд. Точно! Это был мой брат Олег – задубевший, краснолицый, в заиндевевших очках, с повисшими на кончиках усов забавными маленькими сосульками.
Радость была взаимной. Брат мой служил в то время в Облучье, расположенном в трёхстах пятидесяти километрах от Орловки, и наши встречи были не так часты, как того нам обоим хотелось.
Следующие полчаса прошли в охах, ахах, взаимных расспросах и рассказах, как оно и водится между двумя родными и давно не видевшимися людьми.
Наконец эмоции улеглись и мы «вернулись» на грешную землю, в злополучную бесконечную очередь – курящую, кашляющую и матерящую всё вокруг, начиная с пробирающего до костей мороза и заканчивая «родным» Политбюро с его «трижды грёбанной антиалкогольной кампанией». Я, разумеется, оставив своё место в очереди, перебрался к брату, и мы принялись коротать время вместе.
Ещё часа через полтора, когда утренняя дымка слегка рассеялась и белёсое декабрьское солнце сделало окружающую действительность если не теплей, то, по крайней мере, приветливей, я обратил внимание на возвышающуюся впереди, человек через тридцать, ладную фигуру офицера в армейском бушлате и в шапке с завязанными «по-полевому», на затылке, ушами. Фигура эта показалась мне знакомой. Я толкнул локтём брата и показал ему вперёд. Олег вгляделся, снял очки, протёр их о сукно шинели, надел, снова вгляделся и... радостно толкнул локтём меня. Сомнений быть не могло! Впереди, возвышаясь над окружающей толпой на целую голову, стоял в очереди наш двоюродный брат Толик. Мы с Олегом знали, что Толик был недавно переведён служить из Белоруссии на Дальний Восток, в Райчихинск, но даже точный адрес его в Райчихинске был нам ещё неизвестен, не говоря уже о каких-либо других подробностях его нынешней жизни. Надо ли говорить, что спустя пару минут мы с Олегом оказались ещё на тридцать человек ближе к вожделенным магазинным дверям.
Втроём стоять в очереди оказалось уже совсем нескучно. Незаметно для себя мы достоялись до открытия, ещё часа через три неспешного движения по Уссурийскому бульвару проникли наконец в заветные двери, успешно затарились («Касса! Больше двух бутылок в одни руки не выбивать!..») и, распаренные магазинной толкотнёй, вывалились из шумного и грязноватого винно-водочного оазиса в морозные сиреневые сумерки, унося «в клювах» честным трудом заработанную добычу.
Встречу отмечали в «ДВ». Ресторан «Дальний Восток» считался в Хабаровске «офицерским», в отличие, скажем, от «Центрального», бывшего «вотчиной» презренных гражданских «шпако́в». Закусывая ледяную водочку обжигающими «амурчиками» (фирменное дальневосточное блюдо: пельмени, сваренные в печёночном бульоне в запечатанном пресной лепёшкой глиняном горшке), мы снова и снова возвращались к теме нашей чудесной встречи. Впрочем, крепко выпив, мы трезво рассудили: ну а где ещё, скажите на милость, в эти предновогодние дни могли абсолютно случайно встретиться три брата, три офицера, служащие в разнесённых на сотни километров друг от друга дальневосточных гарнизонах? Разумеется, в Хабаровске, в очереди за шампанским!..
Предыдущая часть:
Продолжение: