Роман таллинца Андрея Иванова «Исповедь лунатика» является продолжением его романа "Бизар" (я писала о нём вчера).
Герой романа вернулся из своего неудачного путешествия в Европу, отсидел в эстонской тюрьме, отлежал в эстонской же психбольнице и вернулся домой, к маме. Работать он по-прежнему не хочет, оправдываясь незнанием эстонского языка, учить который он тоже не хочет, целыми днями вспоминает своё бегство в Европу и мечтает оказаться там вновь.
Образ героя, на мой взгляд, крайне непривлекателен. Ему уже за тридцать, а он всё ещё никто, и в какой-то мере даже гордится этим. Можно ли его назвать представителем «потерянного поколения» 90-х? Я бы не стала. Нет потерянных поколений. Какой бы ни был год рождения, абсолютное большинство людей рано или поздно взрослеет, перестаёт носить драные джинсы и вытянутые майки, обзаводится семьёй и работой, перестаёт совершать необдуманные поступки, поскольку прежде всего думает о своих близких.
Но всё же о некоторых вещах рассуждения героя заставили задуматься, кое-что пересмотреть, кое на что обратить особое внимание.
Герой романа – русский, проживающий в Эстонии, ненавидящий и Россию, и Эстонию, согласен жить хоть в сарае, хоть в психбольнице, хоть в обществе больных и деклассированных элементов из Азии и Африки, но в Европе!
(«Надо ехать! Уезжать к чертовой матери! Куда? Куда угодно. В Лондон, или в пригород Йорка, Ноттингема, Данди — официантом в ресторанчике при каком-нибудь отеле. В bed&breakfast. Или на конвейер, курей паковать. Что угодно. Лишь бы от смрада подальше. От этого моря. От этих чаек. Не слышать русскую речь. Быть чужим, иностранцем, нелегалом. Кем я всегда был и остаюсь. Моряком на корабль, где ни одного русского. Апельсины в Испании с черномазыми. Собирать с китайцами дизели в Германии. Телефоны с курдами в Швеции»).
Даже несмотря на то, что Европа его и ему подобных выкидывает довольно ощутимым пинком под зад. Не нужны в благополучной Европе асоциальные элементы, мечтающие
«о своем домике в горах с коноплей в парнике и грибными полянками».
Во второй части романа герою уже за сорок, но он по-прежнему не повзрослел, живёт всё теми же воспоминаниями о не принявшей его Дании, о тюрьмах, в которых побывал и персонажах, с которыми познакомился (весьма мерзких типах, между прочим). Даже не столько воспоминаниями, сколько нудным, мазохистским перемалыванием одного и того же. И, что главное, нет никакого намёка (кроме самых последних строк романа) на то, что что-то изменится. Напротив, всё продолжается тем же накатанным путём: сын друга героя по фамилии Сулев тоже проходит курс лечения в психбольнице, как и наш герой. Впрочем, какой папаша…
«Мы долго ржали до дурноты, наши сигареты потухли. Надо было немедленно чего-нибудь выпить, но Сулев завязал. Решили дунуть. Поехали к «Чёрному лебедю». Он быстро взял, и поспешили к нему – зависли на несколько недель».
Что бросается в глаза – совершенно негативное отношение героев романа к вступлению Эстонии в Евросоюз. Как-то даже непривычно. Реальные мои прибалтийские знакомые не успевают каждодневно выражать свой восторг по поводу их вхождения в Европу.
«Сулев тоже лежал в дурке, как почти каждый из нас, в 1980-е, чтобы закосить от армии, в те годы было легче: свои врачи, эстонцы, запросто давали отмаз… Раньше эстонец эстонцу был брат и друг, потому что был общий враг, все с полуслова понимали друг друга… Врачи помогали закосить от Советской Армии… А теперь времена изменились… Всё перевернулось с ног на голову, кто на чьей стороне, непонятно, кто против кого, кто за кого, все грызут друг друга, все бегут кто куда, всех интересует только одно – набить карман…»
(вот ведь как! Оказывается в том, что эстонцы не чувствуют себя в Евросоюзе хорошо, тоже Россия виновата! Был общий враг – Россия – всё было понятнее, а исчез враг – опять плохо…)
А уж как нехорошо-то о Таллине!
«Мы шли вдоль кромки воды. Таллин можно обойти, просто шагая вдоль кромки воды. Начали со Штромки и закончили чёрт знает где, в не очень приличном районе. Шатались и блевали пьяные, сосны раскачивались, кружилась голова от голода и выкуренных сигарет, какую-то шалаву драли прямо на песке».
Что касается языка романа, то он показался мне лучше, чем в предыдущих романах автора, хотя кое-какие претензии имеются. И к стилю, и к лексике. Вот пример:
«Я был на ломке, сразу после КПЗ, девятые сутки на кумарах, на гонках — а с амфика такие гонки!»
Не знаю, чего хотел добиться автор романа, но героя его ничуть не жалко, никакого сочувствия он не вызывает.
Цитаты.
О русских:
«Гнусавый бурчит, словно мочится на песок. Хихиканье подпиливает его струйку. Русские, однозначно. По голосу и плевку узнаешь русского».
«Я принял её за эстонку, но она была русской, из той новой породы русских, что стали появляться на втором десятке лет Независимости: полная мимикрия, ужимки, макияж, даже междометие «noh» и прочие эстонские слова-паразиты и едва заметный (как лёгкий, неприятный запах изо рта, если не позавтракал) акцент, не эстонский, а тот акцент, что случается у русского после долгой работы с эстонцами».
«В который раз Дангуоле пустилась пересказывать мне свою жизнь… с новыми подробностями: русские дети алкоголиков гадили в песочницу; жуткий русский ветеран выносил мусор в полосатой пижаме с орденами, заодно охотился на детей»
(ну да, а сама литовка Дангуоле – ангел во плоти! Покуривает наркотики, не гнушается откушать отвара из грибов – не подберёзовиков, ясное дело, - а уж как многословно и живописно автор рассказывает о том, как у этой самой Дангуоле из ноздри время от времени выпадает пирсинг, и как они совместно, ковыряясь в крови и соплях, водворяют этот пирсинг на место! – куда уж там до них детям русских алкоголиков!)
Интересно сказано о домах (герой с мамой живёт в старом доме, построенном ещё пленными немцами):
«Пока такие дома стоят, человек будет по уши в дерьме (хотя иногда я думаю иначе: пусть стоит, пусть станет памятником; пусть эти люди живут и не умирают; пусть им дадут пенсии величиной с зарплату министра: сорок пять тысяч крон ежемесячно за одно только то, что живут в этой лачуге, живут и всему миру напоминают о том, что все мы — жалкое скопище скелетов). Даже если у остальных жильцов евроремонт (старуха может сколько угодно менять очки, рано или поздно она ослепнет), суть не меняется: дом едва стоит, в нем просто страшно жить. Не потому, что опасно (опасно везде), а страшно — потому что в голову всякое лезет.
Но эти люди привыкли; у них в черепушках надежды и обещания на вьюнах висельниками болтаются не первый год, на костях уж мяса не осталось, а они ждут чего-то, во что-то верят и — они даже довольны: платить немного. Они и в Крокене запросто прижились бы; радовались бы, как дети. Такая это порода людей. Они всегда пойдут на компромисс с судьбой и властью... будут плеваться, ругаться, но чуть покрошишь им, окажешь незначительный знак внимания — кружку подаришь с символом партии или спички — и они всю родню из могил повыкопают, на санки погрузят и за тобой потянутся обозом в светлое будущее: будем ютиться в шалашах! станем лишаями на скалах! Вековой навык: уродовать себя и своих детей, искусство делать петельку для очередной иллюзии, чтобы в один прекрасный день повесить надежду и вокруг пляску устроить, пир во время чумы, в бубен бить и блевать ругательствами до потери сознания. Потому и дом такой… Потому и крыша рухнула... Под этой крышей двадцать квартир, но живет в них несколько тысяч. Поколения иллюзиями отравленных душ. Потому что в каждом человеке несколько тысяч призраков тех, кто точно так же надеялся, верил, ждал, выращивал вьюн, чтобы вздернуться».
Прошу прощения за столь длинные и гадостные цитаты, но я хотела дать вам представление о русскоязычном (интернет говорит - русском - а кто же он ещё с такой фамилией?) эстонском писателе Андрее Иванове. Завтра ещё одна статья о третьем его романе, прочитанном мною.
Этот материал ранее был размещён мною здесь: https://my.mail.ru/community/knigi/78659AB9CBA3003F.html