А. С. Пушкин по документам остафьевского архива и личным воспоминаниям князя Павла Петровича Вяземского
Сообщаемые здесь сведения об Александре Сергеевиче Пушкине извлечены из писем Н. М. и Е. А. Карамзиных к князю П. А. Вяземскому; князя П. А. Вяземского к В. А. Жуковскому и А. И. Тургенева к князю П. А. Вяземскому. Сведения дополнены выдержками из биографии сестры поэта, О. С. Павлищевой, написанной ее сыном, Л. Н. Павлищевым, и из "записки графа М. А. Корфа".
А. С. Пушкин не мог не знать всех сплетен, свивавшихся около его славного имени родными его, друзьями, завистниками и недругами. В письме из Одессы 1824 года к князю Вяземскому, Пушкин, говоря о бесполезности утраченных "Записок Байрона", с изумительным красноречием обращается к людям, потешающимся над слабостями великих людей.
Конец обращения его к глумителям в высшей степени красноречив. Слово "иначе" поражает блеском своего цинизма.
"Зачем жалеешь ты о потере "Записок" Байрона? Черт с ними! Слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностью, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо, а там злоба и клевета снова бы торжествовали.
Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. Поступок Мура (отказался от звания придворного поэта) лучше его "Лалла-Рук" (в его поэтическом отношении). Мы знаем Байрона, - довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. Охота тебе видеть его на с...е!
Толпа жадно читает исповеди, записки, etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал как мы, он мерзок как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок не так как вы - иначе! Писать свои mémoires заманчиво и приятно: никого так не любишь, никого так не знаешь как самого себя.
Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать - можно; быть искренним - невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.
Н. М. Карамзин в письме от 2-го июня 1816 хода пишет из Царского Села, со своего новоселья:
"О себе скажем, что мы живем по-здешнему в приятном месте. Домик изрядный, сад прелестный; езжу верхом, ходим пешком, и можем наслаждаться уединением. Государя (Александр Павлович) я не видал, могу и не увидать. Ему докладывали о моем приезде. Он спрашивал, по словам Ожаровского (граф Адам Петрович, генерал-адъютант, лицо близкое Императору Александру и друг Карамзина), довольны ли мы домом, и проч.
В Павловском я был два раза: Императрица (Елизавета Алексеевна) довольно приветлива. Осмотрев петербургские типографии, почти могу быть уверенным, что здесь нельзя печатать мне "истории" (здесь государства российского); следственно ждите нас в августе. Жить дорого до крайности. "Арзамасцы" любезны по-старому. Нас посещают питомцы Лицея: поэт Пушкин, историк Ломоносов (Сергей Григорьевич), и смешат своим добрым простосердечием. Пушкин остроумен".
Вот любопытное письмо Е. А. Карамзиной к П. А. Вяземскому, от 13-го июля того же года. Мы печатаем его вполне ради его исторической важности, и хотя Пушкин упоминается в нем лишь вскользь, как школьник, но, однако уже как одно из малочисленных лиц, близких князю Петру Андреевичу и проживавших в Царском Селе. Все письма и приписки Екатерины Андреевны написаны по-французски:
"Тому уже несколько дней, что мы не писали вам, дорогие друзья, но придворные вечера и утомительные прогулки лишали нас этого удовольствия. Вы требуете подробностей. Я опишу вам день, проведенный в Царском Селе, у Государя.
В один из четвергов, день, в который я встречаюсь с Государем в саду, он ко мне подошел; мы очень приятно ведём беседу целую четверть часа; расстаёмся; каждый уходит в свою сторону. Я о нем перестала уже и думать, как вдруг я снова вижу его перед собой; я начинаю извиняться за мою неловкость, "что я прерываю его царские думы", он же мне отвечает любезностями.
Эта вторая четверть часа оканчивается любезным приглашением к нему на обед на следующий день. Вы понимаете, что приглашение принято с благодарностью и приведено в исполнение в пятницу с удовольствием. Вот мы в первый раз запросто при большом дворе.
Двор и свита Императрицы-матери (здесь Марии Федоровны), несколько генералов, князь Голицын (Александр Николаевич?), Каподистрия (Иван Антонович) и ваши покорнейшие слуги составляли все общество, не считая хозяев дома и трех фрейлин. По окончании обхода, во время которого все семейство было со мной весьма любезно, и в особенности хозяева, мы пошли обедать.
За столом Государь несколько раз ко мне обращался; затем мы перешли пить кофе на колоннаду, при страшном ветре, надувавшем наши юпки как паруса; это, однако не помешало находить погоду прелестной, хотя все от холода дрожали, и кататься в линейках по Александровскому парку (мы и обедали не в большом дворце, а в Александровском, который восхитителен).
Гулянье наше окончилось около шести часов; в семь часов мы собрались на колоннаду в большом дворце, а оттуда пошли пешком на большое озеро в саду; здесь нас ожидали лодки, и мы совершили восхитительную прогулку, так как погода совсем стихла; гуляющие в саду, собиравшиеся в кучки, представляли оживленное зрелище; надо знать сад, чтоб иметь верное понятие об этой прекрасной подвижной картине.
Мы вышли на пустынный остров; здесь нас ожидало угощение. Хозяин и хозяйка превзошли себя в искусстве чествовать своих гостей. Я расскажу вам самые выдающиеся черты относительно меня самой. Государь, после того, что подходил много раз ко мне, чтобы говорить мне весьма любезные вещи, в то время как подавали чай - подозвал подававшего, предложил мне чаю, сам налил и сам поднес мне самым любезнейшим образом и все время, продолжая разговор.
Как скоро он удалился, императрица Елизавета заменила его, нашла, что я сижу непокойно, поднесла мне стул, настаивала, чтобы я сидела пока она стоит; я ее умоляю, чтобы она позволила мне также стоять; тогда она приказывает поставить стул рядом с моим, и тут я начинаю совершенно дружески с нею разговаривать.
Десять минут после нашего разговора заседание окончено, садятся снова в шлюпки, причаливаем к пристани, и счастливый день заканчивается счастливо. По окончании всего этого все пошли спать - одни со своими женами, а другие одинешеньки. Мы же не легли спать, потому что Каподистрия с Севериным (Дмитрий Петрович) пришли к нам пить чай, и час, с ними проведенный был не из менее приятных всего дня.
Изо всего этого вы можете заключить, что с нами обращаются отлично, и ваше заключение будет совершенно основательно; также бесспорно и то, что все семейство привлекательной доброты, особенно Государь, который к этому присоединяет необыкновенную любезность, преисполненную очарования.
Жена его - Грация, но уже в зрелых летах, сохранившая в голосе прелесть, проникающую прямо в сердце, и ангельскую чувствительность, и нежность во взоре. Не смотря на все это, не смотря на блестящую и чарующую прелесть, меня окружающую, взоры мои, мысли, чувства влекут меня в Москву, спокойное убежище, где лень моя имела возможность отдыхать в покое.
Я до сих пор не сжилась с окружающим меня туманом, и вздыхаю по моей спокойной ничтожности. Напоследок, я передаю мою участь в руки того, кто ею управит лучше меня и который сам будет направляем тем Всеблагим Существом, Которое видит души нас обоих чистыми и непорочными.
Возвращаюсь снова к празднествам. Мы собираемся на Петергофский. Государь был так добр, что подумал о нас, и мы будем иметь комнаты, а не то трудно было бы удовлетворить наше любопытство; по возвращении сообщу вам описание.
Письмо это и сообщаемое описание наверное не имеют такой пикантности, как письмо от 29-го июня, вчера полученное; оно очень насмешило нас, благодаря тому, что страшная опасность так хорошо обошлась, но в другой раз подражайте Государю, который, катая своих гостей в лодках, никого не топит (переписка княжны В. Туркестановой с Фердинандом Кристином (не переведена с фр.)).
Излишне вам говорить, что 29 и 12 мы праздновали елико было возможно, и пили за ваше здоровье, захватив всех, кто принимает в вас участие: г-жу Огареву (Елизавета Сергеевна) и маленького Пушкина, пившего от всего сердца за ваше здоровье. Что касается до меня, дорогой мой друг, мне приятно говорить и повторять, как я вас нежно люблю; одно ваше слово, сказанное с чувством, запечатлевается в моем сердце.
Это письмо запоздалое. Вы удивляетесь, откуда оно взялось. Я хотела угодить княгине Вере (Федоровне, здесь жене П. А. Вяземского); она меня просила подробностей, но они только для вас и для Рябинина (Андрей Михайлович), которому вы их сообщите. Вы видите, что я не изменяю моих привычек: все те же каракули, но я не церемонюсь с друзьями; вы их никому не показывайте".
От 30 сентября 1818 года Н. М. Карамзин пишет из Царского Села: "Думаем к 7 октября переехать в город, читать корректуры, делать визиты, большею частью пустые, пить чай с Тургеневым (А. С.), Жуковским (В. А.), Пушкиным (В. Л.?); один раз в неделю кричать с глухим канцлером (здесь Николай Петрович Румянцев), etc.".
Он же от 12 мая 1819 года из Царского Села: "Очень благодарю за Mem. d'un homme celebre, etc.; немедленно отправлю все к Пушкину через Тургенева".
Письмо Е. А. Карамзиной, от 23 марта 1820, заключает характеристические сведения об А. С. Пушкине и о тесном кружке друзей Н. М. Карамзина:
"Что касается до нас, то я полагаю, что праздники мы проведем, как и Великий пост, т. е. в совершенном одиночестве. Александр Тургенев со своим братом Сергеем уехал в Москву. По-видимому, последнему не очень понравились сношения с моим мужем: уезжая на неопределенное время в Константинополь, он даже не дал себе труда зайти к нам проститься.
Кто знает, милый князь Петр, кто знает, может быть настанет время, когда, живя в одном с нами городе, вы нас также не будете посещать, потому что ваша братья хоть и либералы, тем не менее, весьма нетерпимы; надобно иметь одни и те же взгляды, а не то, не только нельзя друг друга любить, не даже и видеться нельзя.
Я шучу, помещая вас в это число: характер моего мужа мне порука, что мы останемся братьями, не смотря на политические мнения. Жуковский навещает нас раз в месяц. У Пушкина всякий день дуэли; благодаря Бога, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимы.
Муравьев (Никита Михайлович) печатает свою критику на историю моего мужа. Вы видите из этого краткого обзора, что наше положение плохо в том обществе, которое навещало нас с большим постоянством; но, увы, надо находить утешение и, благодаря Бога, мы не слишком унываем. Мой муж занимается своей историей с большей усидчивостью, чем когда либо, а я (как муха на возу) ее переписываю.
Мы уже помышляем о Царском Селе; нам приготовляют уже наш домик. Семейство наше здравствует, и мы хором благодарим за то Бога. Те же молитвы приношу за всех вас, мои друзья, как за себя и за моих; целую вас с большой нежностью и предоставляю себе в следующую середу сказать вам: Христос воскресе!".
К этому письму, писанному Екатериной Андреевной, по обычаю, по-французски, Николай Михайлович приписал, как и всегда, по-русски:
"Обнимаю вас, любезнейшие друзья, прочитав не без улыбки, что пишет к вам жена о либералах, которые нелиберальны даже и в разговорах, а я стараюсь быть либеральным и на деле, и в таких случаях... Но теперь не имею времени болтать. Скажу только, что люблю вас, и нежно. Будьте, милые, здоровы и благополучны! Навеки ваш Н. Карамзин".
В письмах Н. М. Карамзина и Екатерины Андреевны весьма ясно звучит строгий наставнический тон, со значительной примесью высокомерия. Тон этот даже изумительно напоминает те письма, которые князь Андрей Иванович (?) писал моему отцу в последние годы жизни. Немудрено, что и Пушкин с горечью вспоминал об отношениях к нему Карамзина.
Так, в письме из Михайловского, от 10-го июня 1826 года, он пишет князю Петру Андреевичу:
"Коротенькое письмо твое огорчило меня по многим причинам. Во-первых, что ты называешь моими эпиграммами против Карамзина? Довольно и одной, написанной мною в такое время, когда К. меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и мое честолюбие, и сердечную к нему приверженность.
До сих пор не могу об этом хладнокровно вспомнить. Моя эпиграмма остра и ничуть не обидна; а другие, сколько знаю, глупы и бешены. Ужели ты мне их приписываешь? Во-вторых, кого ты называешь сорванцами и подлецами? Ах, милый, слышать обвинение, не слыша оправдания, и решить: это Шемякин суд. Если уж Вяземский - так что же прочие? Грустно, брат, так грустно, что хоть сейчас в петлю“.
В письме к князю Вяземскому от 17 мая 1820 года Карамзин вкратце упоминает об исходе первого акта пушкинской драмы в связи с политическими событиями того времени в Европе: 1-го (13) февраля 1820 года был убит в Париже герцог Беррийский.
"Бог знает как долго не получали ни строки из Варшавы. Даже и Тургенев жаловался на ваше молчание. Впредь не желаем иметь такого беспокойства. Готовитесь ли к сейму и что сочиняете: речи ли, конституцию ли? Гишпанцам желаю добра, а едва ли придется мне и с вами идти к ним пешком. Клобами и журналами не прельщаюсь.
И у нас проявились смельчаки: граф Хвостов дерзнул сказать (в стихах на yбиeние Берри), что не должно резать людей. Он ждет великодушно смерти от руки какого-нибудь Занда! Не выдумываю, а слышал от него самого. Между тем А. Пушкин был несколько дней совсем не в пиитическом страха от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм. Дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев па пять; ему дали рублей тысячу на дорогу.
Он был, кажется, тронут великодушием Государя, действительно трогательным. Долго описывать подробности; но если Пушкин и теперь не исправится, то будет чертом еще до отбытия своего в ад. Увидим, какой эпилог напишет к своей поэмке!
Простите, милые друзья, родители и детки! Будьте все здоровы. Навеки ваш Н. Карамзин".
Поэмка эта - "Руслан и Людмила", а эпилог, напечатанный в "Сыне Отечества" того же года, помечен: 26 июня 1820 года. Кавказ.
Талант Пушкина весьма рано возбудил восторг князя Вяземского. В письме к Жуковскому из Варшавы, от 25 апреля 1818 года, князь Петр Андреевич пишет:
"Стихи чертенка-племянника чудесно-хороши. "В дыму столетий"! Это выражение - город. Я все отдал бы за него, движимое и недвижимое. Какая бестия! Надобно нам посадить его в желтый дом: не то, этот бешеный сорванец нас всех заесть, нас и отцов наших. Знаешь ли, что Державин испугался бы дыма столетий? О прочих и говорить нечего"!
Князь Вяземский, не смотря на восторг, все-таки видит в Пушкине только племянника Василья Львовича. Тургенев (А. И.) же, поместивший Пушкина в Лицей, и по окончании в нем курса поэта, не знал что делать с ним, точно курица, высидевшая утенка.
В письме от 25 февраля по поводу "Руслана и Людмилы" высказывает он свои заботы о Пушкине:
"Племянник почти кончил свою поэму, и на сих днях я два раза слушал ее. Пора в печать. Я надеюсь от печати и другой пользы, личной для него. Увидев себя в числе напечатанных и, следовательно, уважаемых авторов, он и сам станет уважать себя и несколько остепенится.
Теперь его знают только по мелким стихам и крупным шалостям; но по выходе в печать его поэмы будут видеть на нем если не парик академический, то, по крайней мере, не первостепенного повесу; а кто знает? может быть схватят и в Академию. Тогда и поминай, как звали! И Жуковский стал не тот с тех пор, как завербован".
РОДИТЕЛИ
Достаточно видно, как много бедный Пушкин настрадался смолоду от своих родных и друзей. Недаром он любил повторять слова французского героя: "Защити меня, Господи, от моих друзей, а врагов я беру на себя".
В дополнение к тем скудным сведениям о первой молодости А. С. Пушкина, которые сохранились в переписке князя П. А. Вяземского, помещаю здесь выписки "из воспоминаний Павлищева" о матери своей, Ольг Сергеевне Павлищевой, родной сестре Александра Сергеевича.
Предсказание о насильственной смерти поэта приписывается Ольге Сергеевне Павлищевой, занимавшейся хиромантией. Биографический очерк переполнен рассказами о видениях, галлюцинациях и столоверчениях (здесь опущено).
"В записке Павлищева" упоминаются две дуэли, доказывающие только, что гениальный юноша долго оставался задорным ребенком, и едва ли не до конца жизни. Если бы Пушкин озабочен был сдерживанием своих порывов и методическим пользованием своими способностями, то он не мог бы быть тем Пушкиным, которому Россия поставила памятник.
Записка Л. Н. Павлищева
Сергей Львович (Пушкин), получив современное французское образование, предавался главным образом изучению французской литературы, писал превосходные французские стихи, даже целые повести в стихах, уцелевшие в альбоме г-жи Воловской в Варшаве. Дед мой замечателен был как искусный актер-любитель, каламбурист и вообще как светский человек.
Но Сергей Львович в беседах своих не любил касаться ни политических, ни экономических вопросов, хотя не лишен был знаний в этом отношении. Не любил тоже пускаться в философские прения; помимо того, что перечитал у себя в кабинет все произведения энциклопедистов Вольтеровской эпохи, он имел особенное расположение к стихотворству.
И не мудрено, что все в его доме занимались писанием стихов: даже в передней Пушкиных водились доморощенные стихотворцы из многочисленной дворни обоего пола, знаменитый представитель которой, камердинер Никита Тимофеевич, состряпал даже нечто вроде баллады, переделанной из сказок о Соловье-разбойнике, богатыре Еруслане Лазаревиче и царевне Милитрисе Кирбитьевне.
Рукопись Тимофеевича, как курьез, долгое время хранилась у моей матери, и затерялась во время переезда нашего из Варшавы в Петербург в 1851 году.
В Петербург Сергей Львович вошел, чрез своего брата Василья Львовича, в дружеские связи с первоклассными тогдашними литераторами. Батюшков (Константин Николаевич), Дмитриев (Иван Иванович), Жуковский и князь Вяземский сделались обычными посетителями его дома.
Впоследствии, с выпуском Александра Сергеевича из Лицея, а Льва Сергеевича из Университетского пансиона, литературный кружок Пушкиных увеличился друзьями молодого поэта - бароном М. Корфом, бароном А. Дельвигом, В. Кюхельбекером, А. С. Грибоедовым, П. А. Плетневым, Е. А. Баратынским и С. А. Соболевским.
Кроме того, обычными посетителями деда моего были французские эмигранты: граф Бурдибур, Камар, виконт Сент-Обен, а главное граф Ксавье де Местр, автор "Voyage autour de ma chambre".
Гувернеров и гувернанток из иностранцев у молодых Пушкиных перебывало множество до вступления Александра Сергеевича в Лицей. Все почти науки преподавались Ольге Сергеевне и Александру Сергеевичу этими господами. Первым воспитателем обоих детей был граф Монфор, затем Русло, которого сменил Шедель.
Эти два последние француза стояли в педагогическом отношении ниже всякой критики. Несносный, капризный самодур Русло, имевший претензии писать французские стихи не хуже Корнеля и Расина, изливал свою злобу на Александра Сергеевича всякий раз, когда заставал его в детской за подобными же упражнениями в стихотворстве.
Тогда он жаловался Надежде Осиповне, в глазах которой дети всегда были виноваты, а самодур прав. Гувернантки были сносные. Таким образом, первоначальное воспитание моей матери и брата ее находилось в руках этих господ и госпож. К счастью, господам иностранцам не отдали в распоряжение русский язык и православный катехизис.
Бабка детей, Марья Алексеевна (Ганнибал), изящным слогом которой любовались все читавшие ее письма, обучала своих внуков отечественному языку, а священник Александр Иванович Беликов, преподавал им Закон Божий. Обладая в совершенстве французским языком, он перевел "Духа" Массильона, и как проповедник отличался силой своего красноречия.
В гостиной Пушкиных беседовал он с французскими эмигрантами на их же языке, опровергая остроумно философские убеждения этих господ. С ним только и с Марьей Алексеевной дети разговаривали по-русски. Сергей Львович по вечерам занимал их мастерским чтением французских классиков, в особенности Мольера.
Отношения матери моей к своему брату, поэту, были самые дружественные. Она в детстве еще критиковала его комедию L’Escamoteur, а он, будучи в Лицее, в 1814 году, написал ей известное послание.
По воскресеньям и праздникам, родные посещали Царскосельских питомцев. Тут Александр Сергеевич читывал сестре свои поэтические произведения и спрашивал ее советов, сознавая всю тонкость ее вкуса и меткость ее замечаний. Она со своей стороны обменивалась с ним мыслями и сама старалась развивать свое нравственное образование.
Весну и лето Пушкины проводили в Михайловском, в соседстве с многочисленной семьей Ганнибалов, представителями, которых были неисчерпаемые в веселости своей и хлебосольстве трое дядей Ольги Сергеевны: Петр, Павел и Семен Исааковичи, сыновья Исаака Абрамовича.
Из них отставной подполковник Семен Исаакович придумывал всевозможные увеселения, среди которых и был главным действующим лицом. Александр Сергеевич очень любил его, помимо того что однажды (это было вскоре после его выпуска из Лицея) чуть было не вызвал, его на дуэль за то, что Семен Исаакович в одной из фигур мазурки завладел его дамой, девицей Л-вой, к которой Александр Сергеевич был не совсем равнодушен. Дело между дядей и племянником кончилось, разумеется, мировой и новыми увеселениями.
Ольга Сергеевна разлучилась с братом Александром Сергеевичем в 1820 году, когда он, как известно, был удален из Петербурга; возвратился он в Михайловское только летом 1824 года. В 1826 году младший ее брат, Лев Сергеевич, записался, втайне от родителей, прочивших его в гражданскую службу, в Нижегородский драгунский полк и уехал из Петербурга.
И Александр Сергеевич и Лев Сергеевич бежали, можно сказать, из дома. Первый чуть ли не нарочно провинился стихами, чтобы его выслали из Петербурга, а второй тайком записался в Нижегородский драгунский полк, как о том выше сказано. Мать моя выдержала ярмо дольше всех.
27 января 1828 года, в час пополуночи, Ольга Сергеевна вышла из дому; у ворот ждал ее отец мой (Павлищев Николай Иванович). Они сели в сани и поскакали в церковь Св. Троицы Измайловского полка, где и обвенчались в присутствии четырех свидетелей, друзей жениха, а именно: двух офицеров Измайловского (В. и Б.) и двух Конно-егерского полка (В. и Т.).
После венца Николай Иванович отвез свою супругу назад к родителям, а сам отправился к себе домой. Ольга Сергеевна рано утром послала за братом, Александром Сергеевичем, жившим тогда особо в Демутовой гостинице. Он тотчас прискакал, и после переговоров с родителями дал знать Николаю Ивановичу, чтобы тот немедленно явился.
Новобрачные пали к ногам родителей и получили прощение. Но прощение Надежды Осиповны было неполное: она до самой своей смерти дулась на зятя. Сергей же Львович, напротив того, полюбил его как родного сына.
Когда об этом происшествии доложено было Государю Императору (Николай Павлович) с.-петербургским обер-полицеймейстером (А. С. Шкурин), то Его Величество спросил, нет ли жалобы с чьей-либо стороны, и на отрицательный ответ обер-полицеймейстера, соизволил сказать: - Так оставить без последствий, чему был, очень рад Николай Иванович, и в особенности его свидетели.
По этому же случаю Александр Сергеевич сказал сестре: Ты мне испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь... этого не сделает.
"Записка" графа Модеста Андреевича Корфа (младший Вяземский сомневается в авторстве Корфа)
В 1872 году Н. П. Барсуков сообщил князю П. А. Вяземскому копию с записки графа М. А. Корфа об А. С. Пушкине с просьбой сделать на нее замечания (сообщаем этот важный документ, не смотря на его строгую оценку характера Пушкина, ссылаясь в оправдание на письмо поэта о Байроне, помещенное вслед за предисловием к нашей статье).
Излишне защищать и память Сергея Львовича Пушкина, жившего подобно всем нашим дедам, пробавляясь Вольтером и одолжаясь друг у друга посудой во всех случаях, выходящих из обыденного порядка.
Жизнь Пушкина была двоякая: жизнь поэта и жизнь человека. Биографические отрывки, которые мы о нем имеем, вышли все из рук или его друзей, или слепых поклонников, или таких людей, которые смотрели на Пушкина через призму его славы и даже если и знали что-нибудь о моральной его жизни, то побоялись бы раскрыть ее перед публикой, чтобы не быть побиенну литературными каменьями.
Я не только воспитывался с Пушкиным в Лицее, но и жил еще с ним лет пять под одной кровлей, в том самом доме Трофимова, о котором говорит г. Бартенев, каждый при своих родителях; потому знал его так коротко, как мало кто другой, хотя связь наша никогда не переходила за обыкновенную приятельскую.
Начну с того, что все семейство Пушкиных было какое-то взбалмошное. Отец (Сергей Львович) его был довольно приятным собеседником, на манер старинной французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе человеком самым пустым, бестолковым, бесполезным и особенно безмолвным рабом своей жены (Надежда Осиповна).
Последняя была женщина неглупая, но эксцентрическая, вспыльчивая, до крайности рассеянная и особенно чрезвычайно дурная хозяйка. Дом их представлял всегда какой-то хаос и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана: когда у них обедывало человека два-три лишних, то всегда присылали к нам за приборами. Все это перешло и на детей.
В Лицее Пушкин решительно ничему не учился, но и тогда уже блистал своим дивным талантом. Особенный кружок, в котором Пушкин проводил свои досуги, состоял вполне из лейб-гусарского полка. Вечером, после классных часов, когда прочие бывали или у директора или в других семейных домах, Пушкин, ненавидевший всякое стеснение, пировал с этими господами нараспашку.
По окончании курса выпустили его из Лицея коллежским секретарем - чин, который остался при нем до могилы. Между товарищами, кроме стихотворцев, он не пользовался особенною приязнью. В Лице его называли Французом, а если вспомнить, что он получил это прозвание в эпоху "нашествия галлов", то ясно, что этот титул заключал в себе мало лестного.
Вспыльчивый до бешенства, вечно рассеянный, вечно погруженный в поэтические свои мечтания, с необузданными африканскими страстями, избалованный с детства похвалой и льстецами, Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете, не имел ничего любезного и привлекательного в своем обращении.
Беседы ровной, систематической, сколько-нибудь связной у него совсем не было, как не было и дара слова; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль, но все это лишь урывками, иногда, в добрую минуту; большей же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание.
В Лицее он превосходил всех в чувственности, а после в свете предался распутствам всех родов, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий. Должно дивиться, как и здоровье и талант его выдержали такой образ жизни, с которым естественно сопрягались и частые гнусные болезни, низводившие его не раз на край могилы.
Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже, думаю, для высшей любви или истинной дружбы. У него господствовали только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзии, и в обоих он ушел далеко.
В нем не было ни внешней, ни внутренней религии (здесь Пушкин о "сущности зла"), ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отъявленном цинизме по этой части: злые насмешки, часто в самых отвратительных картинах над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над родственными привязанностями, над всеми отношениями общественными и семейными: это было ему нипочём (?).
Ни несчастье, ни благотворение императора Николая его не исправили: принимая одной рукой щедрые дары монарха, он другою обмокал перо для злобной эпиграммы! Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирами, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата.
Было время, когда он получал от Смирдина по червонцу за стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под которыми не стыдно бы было подписать имя Пушкина - единственная вещь, которою он дорожил в мире - сочинялись не всегда и нелегко.
Он писал только в минуты вдохновения. Женитьба несколько его остепенила, но была пагубна для его гения. Прелестная жена, которая любила славу своего мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск и бальную залу всей поэзии в мире, и по странному противоречию, пользуясь всеми плодами литературной известности Пушкина, исподтишка немножко гнушалась тем, что она, светская женщина "par excellence", привязана к мужу "homme de lettres".
Эта жена с семейными и хозяйственными хлопотами привела к Пушкину ревность и отогнала его Музу (???).
Продолжение следует