– …Высота семьсот, скорость двести тридцать, самолёт на курсе, на глиссаде… Высота пятьсот, скорость двести двадцать, самолёт на курсе, ниже глиссады десять… Командир, вертикальную уменьшить до двух! – бубнящий голос штурмана монотонно отдавался в наушниках. Чуть взяв штурвал на себя, Сергей вернул «просевший» корабль на заданную траекторию снижения, бортинженеру скомандовал:
– Режим – сорок!
Тот послал рычаги управления двигателями вперёд, стрелки тахометров застыли на сорокапроцентном режиме вращения турбин. Сергей ещё раз прошелся внимательным взглядом по кабине: так, шасси выпущены, три зелёные лампочки-индикаторы горят на панели. Закрылки в посадочном положении – тридцать восемь градусов, их фиксаторы заблокированы, как и фиксаторы шасси. Радиовысотомер установлен на высоту принятия решения – пятьдесят метров. Стрелки ПСП - прибора слепой посадки, сойдясь между собой, образовали правильный крест – самолёт на заданном курсе и на глиссаде. Можно запрашивать разрешение…
Словно прочитав мысли командира, второй пилот нажал на кнопку радиостанции:
– Горноозерск-посадка, сорок семь семьсот шесть, вошёл в глиссаду, шасси выпущены, к посадке готов!
– Сорок семь семьсот шесть, я, Горноозерск-посадка, ветер у земли триста градусов, пятнадцать метров в секунду, посадку разрешаю! – отозвался диспетчер.
– Садимся, экипаж! – коротко проинформировал Сергей, плавно добирая штурвал. – Малый полётный - установить!
Самолёт легко коснулся полосы, Сергей бросил мгновенный взгляд на указатель скорости: есть, посадочная расчётная – сто девяносто!
– Винты с упоров!
Бортмеханик переключил тумблер: лопасти взвыли, лайнер задрожал, тормозя сам себя отрицательной тягой. Во второй половине пробега, когда скорость упала до ста, Сергей плавно обжал педали тормозов, съехал с полосы на рулежную дорожку. Подъезжая к парковочной стоянке, заметил перемещающееся по перрону светлое пятно. Поближе подрулил – пятно в человека превратилась, а ещё ближе – в стройную фигурку Ларисы Денисенко. Стюардесса шла встречать своего командира.
Откачена дверь, установлен трап, ноги Сергея грохочут по нему, а навстречу его глазам – глаза Ларисы. Да только не счастьем они сегодня светятся, а блестят слезами. И сквозь затихающий шелест турбинных лопаток, её прерывистый, дрожащий голос:
– Серёжа, горе-то, какое - Жанны больше нет!
***
– Господи, Господи… Что нам теперь делать, Серёженька, родной мой, что?!
– Прежде всего, прекратить истерику! – он произнёс это жёстко, даже грубо. – Стюардесса, а ведёшь себя как…
Понемногу Лариса успокоилась, на щеке Сергея высохли ее слёзы. Но ещё долго он сидел молча, прижимая девушку к себе обеими руками. Наконец отстранился, глянул в заплаканные глаза:
– Теперь можешь излагать спокойно?
– Да, – едва слышно прошептала она.
– Итак?
– Прошлой ночью это случилось, – бесцветным голосом заговорила Лариса. – Это я… Я во всём виновата: влетела, наорала, что в голову взбрело…
– Она, как? – угрюмо спросил Сергей.
– Жанка все сделала страшно: вышла на балкон и… с седьмого этажа…
– Что-нибудь написала?
– Говорят, что нет.
– Н-да… – Сергей судорожно сглотнул, прикрыл ладонью глаза и долго сидел так, упершись локтями в баранку машины. Из оцепенения вывел громкий шепот Ларисы:
– Из-за меня всё! Надо было спокойно, без эмоций, обсудить ситуацию…
– Брось! – его голос снова был жёстким. – Ни в чем ты не виновата! И не надо казниться. Сейчас нужно думать, что нам делать?
– Я уже всё обдумала: завтра иду в милицию.
– Да ты в уме ли?! – злобным полушепотом вскричал он. – Отдаешь себе отчёт?
– Вполне, – она промокнула платком слёзы.
– А я вижу, что нет! В милицию она пойдёт… Ну и что ты там доложишь: отвезла, мол, шесть посылок с золотишком и ещё бы возила, если бы чайку с шоколадными конфетами попить не захотелось… Поверят тебе, как же! Да и что это даст, в конце концов, Жанну вернёт, что ли?
– Не вернёт, но …
– Никаких «но», девочка! – он взял её за руку так сильно, что Лариса поморщилась. – Милиция тут, к сожалению, не поможет, мёртвых ещё никто не воскрешал… А вот что сейчас действительно надо делать, так это достойно проводить человека в последний путь.
– И все же я должна, Сергей, пойми… – упрямо настаивала Лариса.
– Ты ничего и никому не должна, – он заговорил ещё горячее и убедительнее. – Если ты это сделаешь, то погубишь всё: себя, меня, Леньку, наше будущее!
Она повернула к нему опухшие от слез лицо, ставшее вдруг отталкивающе-некрасивым из-за подтеков черной туши, посмотрела в глаза долгим немигающим мутноватым взглядом, горько спросила:
– Скажи, а сможем мы счастливо жить, если начнём все с нечестности, с предательства памяти близкого человека?
– Прости, но это – декларация, передовица из «Пионерской правды»! А мы – не дети и безо всяких тезисов собираемся встать рядом и пройти столько, сколько нам отпущено. Думаю, это намного существеннее, чем разговоры о нечестности по отношению к Жанне. Ты прости, Лара, о мёртвых плохо не говорят, но надо ещё разобраться: кто к кому был более нечестен – ты к Жанне или она к тебе?
– Жанны больше нет и этого уже не узнает никто.
– Ошибаешься, – мрачно возразил он. – Ещё как узнает…
– Кто? – непонимающе спросила она.
Сергей многозначительно поднялся вверх указательный палец:
– Он, только он… А нам этого знать не дано, да, наверное, и не надо… – Сергей понурился, просидел так довольно долго. Затем поднял голову, глянул на притихшую Ларису:
– Встряхнись, надо ехать, нас ждут скорбные дела.
***
Плывёт-проплывает под длинными крыльями «Антона» земля, щедро раскрашенная летом. Пять тысяч лошадиных сил, упрятанных в турбины, влекут по небу алюминиевую птицу со скоростью четыреста пятьдесят километров в час. Автопилот, совершенный и точный, строго удерживает машину на заданных высоте и курсе.
Спокоен полёт. Погода, что называется, «звенит», в небе – ни единого облачка. Высотное струйное течение, которое эшелон следования зацепляло своим ветровым уги'бом, давно прошли, оттрясло корабль жёстко, панически отпереглядывались и нервно отсмеялись пассажиры, судорожно хватаясь за подлокотники кресел и снова сонный покой, под убаюкивающий монотонный гул могучих турбин.
Задумчиво пригорюнился, глядя куда-то за остекление кабины, Сергей.
- Командир, через десять минут я готова кормить экипаж, - голос стюардессы, длинноногой симпатичной девчонки, вывел Сергея из глубокого оцепенения. – Сегодня у нас на обед жареная курица, вам фюзеляж принести или стойку шасси?
По давно установившейся в летном отряде традиции бортпроводники величают фюзеляжем тело птицы, а стойками шасси ее ножки.
- Давай-ка лучше закрылки, Вика, - так Сергей называл узенькие птичьи крылышки.
- Вот как! – удивилась девушка. – Там же есть практически нечего, шкурка да кости.
- Мне будет достаточно, аппетита сегодня что-то нет.
- Я вас поняла, Сергей Александрович, - чуть озадачено произнесла стюардесса, гастрономические пристрастия командира корабля Романова она знала хорошо, обычно он любил сытно поесть.
Сергей нехотя пообедал, отставил поднос и снова погрузился в глубокую задумчивость. Ребята: второй пилот, бортмеханик, штурман и радист, жуют себе за обе щеки, весело галдят о чем-то, а командиру эскадрильи не до этого. Много событий произошло за последнее время и главное из них – золото, обнаруженное случайно в тех проклятых конфетах-зверушках, и трагическая смерть Жанны Смирновой. Затем – традиционные христианские девять дней, вслед за ними - «сороко'вины», и, словно не было человека, канул в небытие…
– Иркутск-контролл, гуд дэй! Зис из «Амэрикэн-эйрлайнз», намбэр найнэр файф эйт! – вдруг раздался в наушниках мелодичный женский голос и Сергей встрепенулся. Американский борт вызывал диспетчера аэропорта Иркутска.
– Найнэр файф эйт, Иркутск-контролл, гуд дэй! Ай лиссэн ту ю, гоу эхэд виз ё меседж, – ответил тот на неплохом английском.
- Найнэр файф эйт, просид ту Пэйрис фром Шеньян. Флайт лэвэл три фор зироу, экчуэл хедин ту сэвэн зироу дегрис. Риквэст кросс зэ бодэ эт зироу сикс нэкст ауэ[1].
Женщина-пилот аэробуса и диспетчер еще какое-то время активно переговаривались, и этот радиообмен навеял Сергею мысль о семье русских американцев Рассухиных: получили или ещё нет они письмо с документами об их знаменитом предке? Наверное, уже получили. Прочитали, и в первый же вечер, собравшись всей своей большой семьей за столом, подняли по-старинному обычаю русичей скорбную чарку за безвинно погибшую душу.
…Русский народ, русский народ… Что за вековое проклятие висит над тобой, горемыкой? Как запутана, сложна и чудовищно страшна твоя судьба! Не успели зарубцеваться раны первой Мировой войны и последующей гражданской, как начались сталинские репрессии. Затем снова война, Отечественная, самая страшная и опустошительная на этом веку. Потом снова репрессии. Передышка – короткая хрущевская «оттепель»… Следом, брежневский «застой», не менее страшный и пагубный, чем война, отбросивший Россию на многие годы назад, надолго вырвавший её из рядов передовых прогрессивных государств… Афганистан: кровь, боль и немыслимые жертвы необъявленной войны против отсталого и нищего народа… А теперь вот Чечня, полыхающая мятежной войной, требующая тысяч и тысяч молодых жизней и возвращающая матерям сыновей зловещим оцинкованным «грузом-двести»…
… Война, война. По всем границам бывшей Российской империи пламя пожаров разрушенных тяжелой артиллерией и авиацией городов и сел, жертвы и жертвы, исход сотен тысяч беженцев с насиженных тёплых мест… И нет этому конца и края.
Все развалилось в одночасье вместе с Советским Союзом. И Гражданская авиация развалилась! Аж на триста восемьдесят отдельных авиакомпаний и авиакомпа'шек. У каждой свой Устав, своя форма одежды, свои законы. От этого и бардак начался немыслимый. Стали падать один за другим воздушные суда, кривая аварий круто забрала вверх. В лётной среде ей даже название нашлось соответствующее - «самолётопад».
Не успели пережить катастрофу Ту-154 в Иркутске, унесшую больше сотни жизней, как вот она, Хабаровская, такая же… И посыпалось, словно горох из прогнившего мешка: два вертолёта Ми-8 столкнулись в Подмосковье. Вслед за ними Ан-2 в Коми, упал на взлёте и сгорел дотла. Тут же старик Ан-12 свалился с отказом всех четырёх двигателей и на нём никто не спасся. Красноярский Як-40, идя на вынужденную с отказавшими турбинами, врезался в стену леса, не дотянув до спасительного льда Подкаменной Тунгуски. Подряд разбились два ветерана Ан-24 и Ан-26, оба с пятидесятипроцентным износом всех агрегатов, похоронив под своими обломками людское содержимое. И это далеко не всё! Чтобы всё припомнить, не один день понадобится…
В чем тут причина? Сергей не раз задавал себе этот вопрос и сам же отвечал на него: а в том, что перешла Гражданская авиация в руки этих самых кожуховых и сазоновых, жадных, бессовестных дельцов-ворюг, временщиков-толстосумов, которым до кричащих проблем авиации дела нет, потому что единственная забота сердце гложет: нажива! Нажива любой ценой! Пусть уходят в полёт на отработавшей свое технике экипажи и пассажиры! Пусть пилоты заходят на посадку в «сложняке», используя примитивные, давно устаревшие наземные системы навигации! Нам, новым русским, успеть бы свое урвать, а там – хоть трава не расти, однова' живём!
Часто, садясь в самолёт, Сергей стал ловить себя на недопустимой для лётчика мысли: а вернусь ли? Себе расслабиться не давал, как не позволял этого делать и подчинённым. Как бы там ни было, а полёты есть полеты, и подходить к ним халтурно, кое-как, было не в его правилах.
«В каждый полёт готовься так, как будто он у тебя – первый!» – это незыблемое правило, к которому его давно, ещё в училище, приучила незабвенная «мать-командирша», Евгения Шипова, было для Сергея свято и неукоснительно. Может быть, именно поэтому и удавалось ему выходить из немыслимых, порой безнадёжных, нештатных ситуаций в полёте.
Думалось иногда: ну что это за страсть такая – летать, что за хроническая болезнь? Задавал себе этот вопрос, а ответа, подходящего не находил. Ну, понятно, сильным и стремительным ощущаешь себя, когда с машиной воедино сольешься, когда в руках штурвал, удобно изогнутый, кнопками разными утыканный, когда дрожит напружиненная могучей силой дюралевая плоть самолёта, ввысь стремится, отточенным штыком пронзает облачность и вырывается в густо-синий, залитый не земным, а космическим светом простор.
Любил Сергей такие минуты. Переводил машину из набора высоты в горизонтальный полёт, «прижимал» её вплотную к свинцово-тяжёлому одеялу десятибалльной слоистой облачности или к пушистому белоснежному покрывалу кучёвок, чтобы брюхо самолетное по нему скользило, чтобы искрящиеся радужные нимбы воздушных винтов рвали облака, сплетая за самолётом из их невесомого материала две бесконечные вихревые косы.
Но не бывает идеально ровной облачной поверхности: то там, то тут верхушки кучёвок или волны слоёнок выпирают, словно айсберги. И вот надвигается стремительно и неотвратимо, разрастается на глазах такой небесный айсберг. Разум понимает, что нет ничего ни в нём, ни за ним (ледяной гра'довый заряд обычно в середине облака), а тело само по себе сжимается и холодеет… Десять, восемь, пять, две секунды! – и врезается лайнер могучим лбом в такой айсберг, кромсает его стремительными саблями лопастей, раскалывает узким, тридцатиметрового размаха, крылом, четвертует хищно раскинутым хвостовым оперением, рассекает острыми, как ножи, противоштопорными подфюзеляжными гребнями.
Все это почему-то ассоциировалась с далёким детством, когда пацаном несёшься с крутой горы на лыжах и страшно тебе, и жутко, и холодно, и одновременно жарко, и ветер морозный слезу высекает, и душа немеет, и трамплин высокий надвигается неотвратимо – а остановиться уже невозможно!
И эти ощущения, и эти полёты рождали в Сергее неистовый восторг, но всякий раз возникала леденящая душу мысль: а ведь когда-то придётся расстаться со всем этим. А как жить без риска, без неба, без единения с могучей летающей техникой, без надёжных товарищей, без дружного кастового духа летного коллектива?
… Да, определённо, в каком-то философски-задумчивом состоянии пребывал сегодня комэск-два Сергей Романов.
– Командир, подходим к рубежу начала снижения, пора проводить предпосадочную подготовку, – голос штурмана вернул его к действительности. Вздохнув, Сергей утопил в правую рукоятку штурвала кнопку внутренней связи, на магнитофон «чёрного ящика» пошла запись:
– Экипаж, внимание! Посадка в аэропорту «Черемшанка» с курсом двести девяносто. Погода выше минимума: давление семьсот пятьдесят, ветер у земли двести градусов, восемь метров. Активное управление осуществляет второй пилот, я контролирую, веду радиосвязь. В случае ухода на второй круг, по прямой набираем триста, далее – по указаниям диспетчера.
Выполнив все операции перед покиданием эшелона и проконтролировав их по карте проверок, начали снижение. Валерий Теплов взялся за штурвал, наклонив овальный нос, «Антон» устремился к земле.
Через двадцать минут Валерий неслышно «притер» лайнер к посадочной полосе Красноярского аэропорта. Сергей, по укоренившейся с годами привычке, глянул на указатель скорости: его острая стрелка чуть задержалась на цифре сто восемьдесят пять – расчётная, под имеющийся посадочный вес. Молча кивнул ожидавшему заслуженной похвалы второму пилоту, взял управление на себя, чтобы рулить на перрон. Валерий облегченно расслабился, на лице парня – гордость и нескрываемая радость, потому что далеко не каждый молодой лётчик умеет так ласково и с такой любовью «притирать» двадцатитонную машину к планете. «Шепотом», – говаривал в таких случаях Сергей.
[1] Иркутск-контроль, добрый день! Это «Американские воздушные линии» номер 958.
958-й, Иркутск-контроль, добрый день! Я слушаю ваше сообщение.
958-й следую в Париж из Шеньяна. Эшелон триста сорок, текущий курс двести семьдесят градусов. Разрешите пересечение границы в ноль шесть следующего часа.
