Механизмы и скорость распада Римской Британии на множество мелких политических единиц является дискуссионным вопросом. Но мне лично видится наиболее адекватным предположение, что первоначально провинции распались на римские политические единицы - цивитасы. В цивитасах, построенных по модели город, как центр обменов, плюс сельская округа, из-за перестройки экономики, вызванной распадом единого политического и экономического пространства на отдельные единицы, значительно упала роль самих городов. А это, в свою очередь, подтолкнуло цивитасы к распаду на ещё более мелкие образования и консолидации власти у элитарных групп, которые были способны навязать силой подчинение своим порядкам.
При этом далеко не все королевства в V веке (давайте называть их так - название очень условное, но прижившееся в исторической науке) образовались именно по такому сценарию. Часть территорий, как, например, на западе Британии, были захвачены ирландскими пиратами или горцами-валлийцами, а на севере пиктами.
Ещё более интересна судьба гарнизона Вала Адриана. Не имея верховного командования вероятно с 409-410 года, не получая денег и пополнений, данные гарнизоны, тем не менее, судя по данным археологии, остались на своих местах. К этому моменту, как уже указывалось ранее, в плане базовых потребностей в питании гарнизоны и обитающие при них мирные жители полностью обеспечивали себя. А если предположить, что численность гарнизона стены в начале V века из-за реквизиций для пополнения континентальных армий, могла держаться на минимально возможном уровне, то возможно были даже избытки продовольствия.
Что заставляло продолжать исполнять свой долг гарнизоны империи, которая их бросила? Во-первых, тот факт, что многие солдаты были завербованы в самой Британии, а значит уходить на континент им не было смысла. При этом в условиях полной неопределенности стена была едва ли не самым безопасным местом в Британии. Поэтому гарнизоны продолжали нести службу, но всё больше “прирастали” к земле. Скорее всего, каждый гарнизон формировал собственную общину, которые через несколько поколений полностью потеряют свой военный характер [Колинз, с. 163-170].
Вне зависимости от того, как появилось королевство, оно обладало несколькими признаками:
1) центром их служили укрепленные поселения: старые римские города, новые “форты на холмах” или старые римские форты. А основа власти, скорее всего, носила военный характер.
2) Элиты вели очевидно более “роскошный” образ жизни, нежели простое население - они ели гораздо больше мяса, чем простые люди и, вероятно, обильные пиршества были частью их статусного положения.
3) Форма правления обычно была персоналистская. Есть предположение, что романо-британцы просто на микроуровне копировали имперскую форму власти.
Кто мог быть опорой правления новых британских королей? Джерард предполагает, что в первую очередь отряды ополчений клиентов. Милитаризация романо-британского общества в конце IV века очевидна благодаря распространению “моды” на военные ремни. И эти клиентские ополчения, во многом похожие на вассалов феодала, могли стать опорой власти новоявленных правителей [Джерард, с. 254-255].
Размеры королевств были от областей в сотню километров протяженностью до всего пары десятков километров. Нам мало известно достоверных данных о том, кто и как правил этими королевствами. Но очевидно, что бесконфликтной среда не была. Тот факт, что центрами власти становились укрепленные пункты, наглядно свидетельствует об этом. Данные археологии позволяют предположить, что в пятом и шестом веке был некоторый всплеск насилия, но не столь радикальный, как можно ожидать. В первую очередь конфликтными точками были места соприкосновения бывшего римского и варварского мира - Уэльс и Шотландия.
Но и в центральной и южной Англии тоже есть свидетельства конфликтов. Дарк выдвинул гипотезу религиозных конфликтов. Лейкок во всём винит старую племенную идентичность, а также не решённые за время римского владычества конфликты. Джерард ставит под сомнение весь этот концепт, приводя довольно разумные доводы: нет доказательств, что племенная идентичность действительно так сильно влияла на романо-британцев, кроме того, сама география бриттских королевств далеко не всегда совпадает с границами племенного расселения [Джерард, с. 243-244]. На первое место он ставит классические пограничные конфликты между британскими протофеодалами: борьба за контроль над полями, пригодными для обработки, лесами, источниками воды и дорогами. Римские дороги, удобные для передвижения, могли стать предметом конфликта между королевствами по той причине, что многие коммуникации и торговля тяготели к этим удобным путям сообщения. Есть свидетельства, что римские дороги были настолько важны для местных общин как минимум на части территорий, что они даже кустарно их ремонтировали [Фафински, с. 70-71].
Здесь ещё одной интересной особенностью, отмеченной Эсмондом Клири, является то, что уже в V веке среди постримских элит Британии наблюдалось очень быстрое исчезновение материальных признаков собственно римских элит: как предметов элитного спроса, так и форм собственности в виде вилл. Распад позднеримской иерархии общества похоже касался и зримого отказа от многих его признаков, либо из-за невозможности дальнейшего их поддержания, либо сознательного отказа от сложной общественной иерархии и её признаков в пользу более простых форм [Эсмонд-Клири, с. 144]. Это разительно отличает Британию от соседней Галлии. В отличие от Британии, Галлия испытала значительное варварское воздействие, и, тем не менее, галло-римляне столетия цеплялись за старые формы и признаки римской общественной структуры, которые у них во многом переняли захватчики. Многие из римских элементов будут встроены в новую средневековую идентичность жителей Галлии.
Хотя, по всей вероятности, на территории постримской Британии сохранились в некотором объеме нормы римского права, сами по себе они не решали ключевой проблемы: конфликтов между бриттскими королевствами, так как не было силы, способной их прекратить. В XIX веке на основе трудов Гильдаса и Беды была выдвинута стройная теория, что в войнах бриттских королевств один из “тиранов”, желавших править всем островом, решил призвать с континента на помощь англов, саксов и ютов в качестве “федератов”, но те предали его, и вскоре варварские орды утопили в крови остров, заместив значительную часть его населения.
Данная теория органично смотрелась в эпоху, когда считалось, что Западную Римскую Империю смели миллионы варваров. Но развитие методов исследования истории поставило её под сомнение. Не было найдено ни следов геноцида местного бриттского населения, ни масштабных войн со сражениями десятков тысяч человек, о которых свидетельствуют хроники. Добавляет сомнений и современные исследования генетики, - и в захоронениях средних веков, и в современной популяции Англии наблюдается заметное смешение генетических маркеров, свойственных кельтскому населению острова и пришельцев с континента в районе 400-1000 годов н.э. [https://www.nature.com/articles/s41586-022-05247-2]. Более того, например, в исследовании Оппенгеймера от 2008 года приводится вывод, что доля англо-саксонского влияния в генетическом фонде Англии находится в районе 5,5%, что свидетельствует о достаточно ограниченном масштабе вторжения. Но есть и альтернативные оценки в диапазоне от 5 до 40%.
Первые признаки появления англо-саксов на острове фиксируются уже серединой V века, что вроде бы согласуется с теорией завоевания. Но его локализация неоднозначна: часть погребений и поселений явно континентального характера были обнаружены, как и ожидается, на побережье. Но достаточно большое число из них были расположены в глубине острова, перемешанные с чисто британскими. Лейкок в рамках теории о межплеменных конфликтах в постримской Британии локализовывал поселения англосаксов границами цивитасов, объединяющих одни племенные общности [Лейкок, с. 200-202]. И хотя теория Лейкока спорна, но само распределение поселений англосаксонского характера с середины V по начало VI века позволяет предположить, что они действительно выполняли роль федератов: в обмен на землю на границах королевств они брали на себя функции её охраны и военной службы [Джерард, с. 260-262].
В VI веке, по данным археологии, наблюдался рост числа поселений англо-саксонского типа во многих регионах юго-восточной и центральной Англии, а также “замещение” местных бриттских элит на англо-саксонские: об этом свидетельствуют элитные захоронения как в городской, так и сельской местности. Эти факты раньше рассматривались как прямое свидетельство захвата англо-саксами власти в результате их экспансии. Но современные исследователи предполагают несколько иное развитие событий [Кембридж, с. 358-360].
Современные подходы к археологии и развитию сообществ ставят под сомнение прямую связь между этническим происхождением и материальной культурой, - последняя может по разным причинам перениматься одними этносами у других: например, римская материальная культура перенималась прочими народами империи, что не делало их римлянами по происхождению. В связи с этим установить точную принадлежность поселений автохтонному населению острова, саксонским пришельцам или смешанному населению довольно проблематично. Более того, племенной состав пришельцев “англы, саксы и юты” ставится сегодня под сомнение, так как вероятно он был изобретён позже описываемых событий. Укоренение самоназвания “англо-саксы” в традиции могло быть следствием попыток англосаксонских королей сконструировать прошлое из обрывков знаний, для легитимации собственной власти через миф об основании [Джерард, с. 271-273].
Переход власти к людям, относящим себя к англо-саксонской идентичности, что выражалось в использовании языка, костюма и предметов быта англо-саксов, не оспаривается. Но вот его механизмы могли быть различны. Это мог быть силовой захват власти военными лидерами дружин бриттских королей. Или же слияние бриттских и англосаксонских элит через династические браки. Принятие бриттскими элитами англо-саксонской идентичности в данном случае могло быть необходимым для контроля над основой своей воинской элиты - федератами англо-саксами.
Из-за того, что нам неизвестно политическое устройство Британии V века, довольно сложно подтвердить или опровергнуть теорию перехода власти к новым элитам, так как мы не знаем, сохранялись ли старые королевства как территориальные единицы или нет. Также вопрос принятия бриттами англо-саксонской идентичности на сегодня не имеет вразумительного ответа, во многом из-за того, что вопросы идентичности заинтересовали ученых только в конце XX века, и тема ещё плохо проработана. Генетические исследования позволяют предполагать, что смешение кельтского и германского (англо-саксонского) элемента в Британии началось не ранее 800-х годов, равно как и активное распространение германоязычных имён [Ламбшед, с. 146]. Но и эти соображения не позволяют точно установить генезис власти англо-саксов.
В это же время на западе - в Уэльсе и западной Англии, где присутствие англо-саксов было не выражено, формировалась собственная "кельтская" идентичность на основе сплава доримской кельтской культуры и христианства. Но, что характерно, ни в части политики, ни устройства экономики или общества они почти не отличались [Джерард, с.273]. VI век стал периодом “стабилизации” Британии и начала консолидации королевств - т.е. выхода из кризиса раздробленности. К концу VI века нам известны 35 государственных образований на территории Британии, к концу VIII века их останется только 7. Новые англо-саксонские королевства оказались куда воинственнее, что и предопределило возможность начала централизации острова. В отличие от континентальной Европы, для которой римское наследие всегда было важной частью истории, королевства Британии своего родства с Империей никогда не показывали. Кризис V века превратил остров в чистый лист, на котором будут реализовывать свои амбиции люди, не оглядывающиеся назад - ибо оглядываться некуда.
Статья Владимира Герасименко