Убивая Цезаря, заговорщики не приняли во внимание реального положения вещей.
Они рассчитывали, что Римская Республика еще жива, что формула "Сенат и народ римский" имеет реальный вес, не осознавая, что если республика в последние лет 40 и дышала - то только в промежутках между зарубами амбициозных военачальников. Соответственно, и воины, те самые легионеры - были уже вовсе не граждане старого Рима по духу, а скорее частная армия этих самых военачальников. В этом заключалась ключевая ошибка Брута и Кассия - а вовсе не в том, что они пощадили Антония или кого-то еще из клики Цезаря. Не Сенат решал. И тем более не народ. Решала армия.
Осознав свой просчет, Брут с Кассием пришли к выводу, что принципы в принципе могут быть гибкими, и нужно просто шагать проторенной дорожкой. Авось куда-то выведет, в хорошее место.
Как говорится, республиканские убеждения, доброе слово и пара десятков легионов всегда эффективнее, чем просто убеждения и доброе слово.
Имея парочку фиговых листочков законности, вроде распоряжения Антония убраться в провинции и списка этих провинций, распределенных еще при Цезаре, Брут с Кассием, спокойно, особо не таясь, все лето строили флот и собирали взносы со своих политических союзников.
Консул Антоний либо не осознавал опасности, либо не мог им помешать.
Наконец, в конце лета пришло время прощаться с Италией и родными.
Порция, жена Марка Брута, вероятно, ожидавшая ребенка в том момент, следовала за ним до острова Нисида в Неаполитанском заливе - где у Брута была вилла. (не забываем, что это рассказ о неприлично богатых людях с шикарной недвижимостью в разных живописных локациях и сотнями рабов, готовых исполнить любой их каприз)
В одной из комнат стены были расписаны сценами из "Илиады", там где Гектор прощается с Андромахой. Мы высокомерно думаем, что изобрели все на свете - но как видно, постмодернизм прекрасно существовал и в 1м веке до нэ. По крайней мере Порция четко уловила ассоциации и культурный контекст, и каждый день ходила лить слезы перед несчастными Гектором и Андромахой.
Видя образ своих собственных страданий, Порция не могла сдержать слез и все плакала, много раз на дню подходя к картине. Когда же Ацилий, один из друзей Брута, прочитал на память обращенные к Гектору слова Андромахи:
Гектор, ты все мне теперь — и отец, и любезная матерь.
— Брут улыбнулся и заметил: «А вот мне никак нельзя сказать Порции то же, что говорит Андромахе Гектор:
Тканьем, пряжей займись, приказывай женам домашним.
Лишь по природной слабости тела уступает она мужчинам в доблестных деяниях, но помыслами своими отстаивает отечество в первых рядах бойцов — точно так же, как мы"
Типаж "политическая амазонка", к которому относилась Порция, очень узнаваемый и распространенный - не сомневаюсь, что она была бы как дома, на любых баррикадах и в любой "Народной воле". Благо, что с течением времени цари, кесари и прочие тираны расплодились без всякой меры.
Однако, думается, Брут несколько польстил своей жене. Она оказала огромное влияние на его мировоззрение и роковое решение убить Цезаря, но все-таки, уезжая, он поручил дела более циничным и менее впечатлительным женщинам - своей матери Сервилии и своим стервозным сестрам. (за ткацкий станок ни одну из этих дам, видимо, было уже не загнать)
Остается сказать, что своим семейным счастьем Брут с Порцией, парадоксальным образом, были обязаны Цезарю. Только смерть отца, Катона, и первого мужа, Бибула, в Гражданской войне, освободили Порцию для брака с кузеном Марком. Ну и конечно, счастье это оказалось весьма недолгим - они поженились летом 45 г до нэ, и навсегда расстались всего год спустя.
Второе трогательное прощание состоялось в Велии, городке на 100 км южнее Неаполя.
Марк Туллий Цицерон после убийства Цезаря нутром чувствовавший, что добром все это не кончится, в какой-то момент решил - что все, хватит! Он уже слишком стар, и нахлебался приключений по горло. Война - дело молодых, лекарство против морщин и тп. В общем, Цицерон решил уехать из Италии - ну например, чтобы навестить своего сына, учившегося в Афинах.
Заговорщикам, разумеется, решение Цицерона не очень понравилось... Получается, Цицерон столько лет настраивал Марка Брута против Цезаря, чтобы сбежать в решающий момент?
Но природная тактичность не давала Бруту высказать свои претензии напрямую. Вероятно, ему даже ножом пырнуть было проще, чем устроить ссору и выяснение отношений.
Как бы то ни было, Цицерон, для которого одобрение значимых для него людей было крайне важно, чувствовал себя не в своей тарелке. И надо же такому случиться, что когда Цицерон уже отплывал от Италии, подул обратный ветер, и ему пришлось вернуться в ожидании хорошей погоды. На беду, на том же берегу оказался Марк Брут, тоже занятый своими кораблями. Брут, очевидно, не понял(или сделал вид, что не понял) , что Цицерон вернулся из-за ветра, а не по собственной воле, и был очень рад видеть своего старого друга.
Таким образом бедняга-оратор оказался в ужасной этической ловушке, из которой ему уже не суждено было выбраться живым.
Вот последнее, пожалуй, самое тяжкое: «Ведь наш Брут молчит», то есть: не осмеливается советовать человеку такого возраста.
Когда я за пятнадцать дней до сентябрьских календ прибыл в Велию, Брут услыхал об этом; ведь он со своими кораблями был у реки Гелет, на расстоянии трех миль по эту сторону от Велии. Он тотчас ко мне пешком. Бессмертные боги! Как он, сильно обрадованный моим возвращением или, лучше, поворотом назад, излил все то, о чем молчал, так что я вспомнил твое: «Ведь наш Брут молчит»!
Он радовался, что я избежал двух тягчайших упреков; одного, который я, как я понимал, навлекал на себя, предпринимая поездку, — в утрате надежды и оставлении государства (мне везде с плачем сетовали люди, которых я не заверял в своем скором возвращении);
другого, по поводу которого Брут и бывшие вместе с ним (их было много) радовались, что я избежал упрека, — будто я, как полагали, выехал на олимпийские игры. Позорнее этого нет ничего при любом положении государства, но при нынешнем это невозможно оправдать. Да, я чрезвычайно благодарен австру, который отвратил от меня столь великое бесчестие. - Цицерон Аттику.
Цицерон вернулся в Рим. Чтобы защищать интересы Республики, чтобы написать своим знаменитые филиппики против Антония, и чтобы умереть за это.
В пьесе "Юлий Цезарь" Шекспир наделил своего Брута очень интересным качеством: первоначально нам кажется, что Кассий манипулирует Брутом. Самому Кассию так кажется. Но он просто не осознает, что имеет дело с манипулятором куда более высокого уровня. Брут, в принципе действуя даже не осознанно, мгновенно загоняет Кассия под каблук - и тот вынужден делать то, что Брут хочет. Согласен с этим Кассий или нет.
В реальности Цицерона постигла такая же участь, что и шекспировского Кассия. Планируя сделать одно, он сделал совершенно иное. И даже сам не понял, как так получилось.
Брут тем временем оказался в Афинах. Там он прожил много лет и имел массу друзей. Встречали его тепло... даже горячо, тут же поставив в Акрополе статую - в компанию к Гармодию и Аристогитону (древним тираноборцам)
Народ приветствовал его не только восторженными кликами на улицах, но и особыми постановлениями Собрания. Поселившись у одного из своих гостеприимцев, Брут ходил слушать академика Феомнеста и перипатетика Кратиппа и, занимаясь с ними философией, казалось, с головою был погружен в науку, но между тем, исподволь, вел приготовления к войне.
Работа, проведенная Брутом и Кассием еще в Италии, дала свои плоды.
Его предшественник, римский претор - вместо того чтобы отправить казну в Рим, оставил ее в распоряжение Брута.
Цезарианец Гортензий, сын оратора, наместник Македонии, по совпадению оказавшийся родственником Брута (напомню, что покойный дядя Марка Брута, Цепион, усыновивший его, был женат на сестре этого Гортензия) просто передал ему эту эту провинцию вместе с войском.
В то же войско затем влились легионеры Помпея, рассеянные по Македонии со времен битвы при Фарсале. Склады оружия, которое Цезарь заготавливал для Парфянского похода, тоже были незамедлительно захвачены. Вся римская молодежь, находившаяся на обучении в Афинах, завербовалась в ряды новой республиканской армии.
В общем, буквально за несколько месяцев Бруту удалось собрать войско размером в 8 легионов и конфисковать казну размером в 16 тыс талантов (это 544 тонны золота),деньги были направлены в-основном на строительство флота.
Успехи Кассия в Сирии были еще более впечатляющими - но об этом позже.
К концу этого судьбоносного года у Брута были все основания находиться в прекрасном настроении. Однако...
В поп-культуре бытует мнению, что после убийства Цезаря совесть должна была обязательно угрызать Брута.
Публично он никогда не выражал подобных чувств, напротив, упорствовал в своих принципах до конца. Все-таки Брут был политиком, а они умеют скрывать чувства.
Но все же, думаю, можно сказать, что какой-то червячок упорно точил его подсознание (раз уж сознание было полностью подчинено логике необходимости уничтожить тирана). Впервые это проявилось как раз в Афинах.
На пиру по случаю своего дня рождения Брсв попросил чашу, чтобы произнести тост, и вместо воодушевляющей речи, внезапно выдал цитату из Илиады, слова, что произнес Патрокл, умирая:
Грозная Мойра меня и сын Лето́ погубили
Сын Лето-это бог Аполлон, которого Брут считал своим покровителем. Никто из гостей не понял, почему этот человек, которому нужно радоваться и гордиться собой, на празднике вещает о своей гибели, и о том, что боги от него отвернулись. Возникла, как говорится, неловкая пауза. Несомненно, Брут потом извинился и сказал более подходящий тост.
Но предсказание уже было сделано.
И интересно то, что именно с Аполлоном ассоциировал себя человек, погубивший Брута. Племянник Цезаря Октавий, который после принятия завещания своего дяди, стал известен как Гай Юлий Цезарь Октавиан,или Октавиан Август.
Продолжение тут