Ксанка-пушинка спустилась ниже, хотела заглянуть в глаза нелюдимой.
Та подняла голову. Её глаза устало смотрели в потолок.
И вдруг Ксанке стало казаться, что нелюдимая кого-то ей напоминает.
Глядела, глядела и поняла, что это её мать.
Один в один она.
Ксанка стала ощущать свои руки. Тянула их к матери, но та как будто была за прозрачной стеной.
"Повесть об окаянной" 25 / 24 / 1
— Мамочка, — прошептала Ксанка. — Как ты здесь оказалась?
— Пришла на тебя посмотреть… Мучаешься. А я тебя предупреждала. Зачем замуж вышла?
— А что же мне теперь? Одной быть всю жизнь?
— Лучше одной… Всегда лучше одной, чем с таким, как твой отец…
Ксанка вдруг вспомнила, при каких обстоятельствах последний раз видела отца. Вздрогнула.
Мать ещё что-то говорила, но слова её были непонятными.
А потом она стала отдаляться.
Ксанка закричала:
— Стой! Стой! Куда же ты? Зачем оставляешь меня одну?
— Не одна ты… — незнакомый голос звучал откуда-то сверху.
Ксанка задрала голову, пыталась разглядеть того, кто говорил.
И опять задумалась над тем, что лицо это точно видела.
Вадим…
Он мало был похож на себя. Лишь отдалённо. Но это точно был он.
Ксанка разозлилась.
— Уходи, — прикрикнула она на него.
— А мне некуда… Никуда от тебя не деться. Не могу ни забыть тебя, ни прийти к тебе, ни пожалеть. Окаянная ты…
— Не-е-е-е-т, — Ксанка помотала головой. — Я не окаянная, я хорошая. А вот ты плохой. Ты сделал мою жизнь ужасной.
— Не я… Не я… Не я… — голос отдалялся, а потом наступила пугающая тишина.
Ксанка с трудом открыла глаза. Повертела головой.
Рядом с её кроватью свернувшись калачиком лежала нелюдимая.
Она не шевелилась.
Ксанка произнесла:
— Эй! Вы живы?
Но нелюдимая молчала.
И опять крик вырвался из Ксанкиной груди. И повис где-то над головой.
Ксанка слышала его, хотя ей казалось, что у самой губы плотно сжаты.
Потом были какие-то короткие вспышки сознания. Знакомые мелькали перед глазами: Прошка, Лариса, Федька.
Ксанка пыталась вспомнить, как выглядят её дети. Но не могла. Их не было в тех видениях.
Измотанная воспоминаниями, чужими головами, непонятным состоянием, она закрыла глаза.
***
— Михей, не стыдно по шкафам чужим лазить?
— Марья, отвернись. Мне теперь что, голодать?
— Да тут колдунья живёт! Сожрёшь чего-нибудь не то…
— А колдунья не человек что ли? Она же сама что-то ест? Отчего тут у неё пусто?
— А может не ест, — прошептала Марья. — Не болтай лишнего. Вдруг у неё и собака разговаривает.
Михей подошёл к жене и строго спросил:
— Собака разговаривает… Марья, признавайся. Ты чего тут уже клюнула, раз такими мыслями делишься? Я тоже попробовал бы… Может чего нового скажу.
— Ничего я не клюнула, — огрызнулась Марья. — Страшно мне…
— А мне нестрашно. Обожди тут. Я пойду в сарае гляну. Может там припрятано чего…
Михей остановился на крыльце.
За рекой что-то сильно полыхало.
Он забежал обратно в дом и закричал:
— Деревня горит, её-богу, Машка! Это что ж там у нас в той стороне? Не могу сообразить.
— Дом Шипулина там и дом Синички.
— А-а-а, — очень спокойно пропел Михей. — Если Шипулина, то пусть горит. Я может ещё керосину туда подолью, чтобы горело лучше. Вот тут как раз у колдуньи его аж три фляги.
— Дyрaк ты, — прошептала Марья. — Ты чего говоришь такое? Люди-то без крыши над головой останутся.
— А мне что от того? Пусть останутся. Когда нам нужны были деньги, он взаймы не дал. Так что пусть расплачивается!
— Как же не дал… Дал ведь, — стала защищать Шипулина Марья.
— Когда дал? Никто не дал. Само всё прошло. Может и хорошо, что не дал. В долги не влезли.
— Влезли… Дал… Это я тебе говорила так специально, чтобы ты не пропил, — голос Марьи дрожал.
— Ах ты ж… — Михей замахнулся.
Марья не успела увернуться, вскрикнула.
— И живи со своей Ксанкой. Я себе бабу поисправнее найду. Больно нужны мне вы. Прощай, Марья!
Женщина тёрла лоб, всхлипывала.
Когда Михей направился к калитке, Венера бросилась на него с лаем, схватила за рукав, повалила на снег.
— Фу, фу, — заорал Михей. — Машка, убери эту зверину.
А Марье стало так весело, что она засмеялась громко.
Венера продолжала держать рукав в зубах.
Михей матерился, кое-как ему удалось расстегнуть тулуп и выскользнуть из него.
Собака неистово рвала тулуп, потом опять набросилась на мужчину.
Он взмолился:
— Маша, Марьюшка, Маруся, родная моя, ну отцепи от меня эту нечисть. Ну помоги мне! Ну куда я от тебя? Ну сама покумекай? Что, у меня есть куда идти? Кто-то ждёт разве кроме тебя?
— Ждёт, — съязвила Марья. — Инка ждёт… Или это тоже слухи?
— Бог с тобой, конечно, слухи. Она же замужем. Муж только вернётся, и всё хорошо у них будет. Он недавно письмо прислал, мол, жив, здоров, домой скоро прибудет.
— Это ж откуда тебе про письма известно? — поинтересовалась Марья.
— Да сам видел, читал даже! Инка-то чтению не обучилась до сих пор, — оправдывался Михей, лёжа в тонкой рубашке на снегу.
Венера так и не отходила от него.
— А ты учительствовать, небось, ходил?
— Ну да, — кивал Михей. — Я то обучен. Отчего не помочь? Она мне заплатила.
— А деньги где? — допрашивала Марья.
— Ну так знамо где! Толоконникову снёс, он мне свеженькой налил. А она по жилам как пошла… Как пошла…
Венера зарычала.
Марья крикнула:
— Фу…
Собака встала поодаль.
Михей схватил разорванный тулуп и направился к дому.
Проходя мимо жены поклонился.
— Спасибо, Марьюшка! Спасибо, душа моя! Ты у меня повелительница нечисти.
В глазах у Михея был страх.
— Марьюшка, поди поищи у ведьмы. Может что из одежды осталось. Неприятно мне…
— Сам ищи, — проворчала Марья. — Уходить он собрался.
Михей не стал ничего искать. Сел на пол. Долго смотрел на изорванный тулуп.
Из-за реки были слышны голоса. Уже и ночь наступила, а запах гари и отблески пламени мелькали в окне.
Марья спать не ложилась.
Нашла всё-таки Михею юбку, он поначалу надевать не хотел. А потом смирился. Никогда ещё Марья не видела его таким сломленным.
Радовалась мысленно, что наконец-то его проучила. Вышла на улицу, позвала Венеру.
Собака ластилась к Марье, поскуливала.
— Хорошая ты, — шептала Марья. — Получше некоторых людей…
Утром, оставив Михея, Марья решила сходить домой, чтобы взять мужу одежду.
Собака увязалась за ней.
Подходя к дому, Марья встретила соседку.
Та удивлённо спросила:
— Откуда это ты идёшь? Чей пёс?
— Мой, — ответила Марья. — В Глебовку ходила. По делам надо было.
Соседка махнула рукой.
— Ой, не свисти, Марья! Знаем мы, что у тебя нелюдимая ночует. И девка твоя спасённая с ней. Вы беду уже накликали своими заговорами. Вчера два дома дотла…
Марья ничего не ответила.
Прошла мимо.
Встала у двери и сначала боялась входить.
Венера стала скулить сильно. Мордой стучала в дверь.
— Обожди, — ворчала на неё Марья. — Входить не велено было…
Продолжение тут
мо