Егор Андреич занял своё место на парковке возле больницы (тут у каждого сотрудника было «своё» негласное место), и направился к главному входу. Сегодня ему предстоит ночное дежурство, а на завтрашний день нужно будет подготовить выписки по историям болезней тех пациентов, которых после утреннего обхода он отпустит домой. Среди этих людей будет и Степан Афанасьевич, удивительный и чудаковатый старичок из палаты номер восемь. Егор Андреич хотел, было, снова усмехнуться дедовым причудам про порчу, да отчего-то ухмылка вышла не насмешливая, а какая-то жалкая. И Егор Андреич даже знал почему. Себе-то врать бессмысленно, чего уж там. Он прекрасно понимал, что их семья с Тамарой – одна лишь видимость счастливого брака, на самом же деле счастье давно покинуло стены их дома. Счастье? Было ли оно? Или так – один мираж, иллюзия, в которую так приятно было верить?
- Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад, - процитировал мысленно Егор Андреич великого классика и вновь горько усмехнулся.
Невольно взгляд его скользнул по окнам девятиэтажного здания, за угол которого ему предстояло завернуть, чтобы оказаться у главного входа. Отделение кардиологии располагалось на третьем этаже, и в одном из окон Егор Андреич разглядел знакомую фигуру. Это был Степан Афанасьевич. Он пристально смотрел на него и Егор Андреич даже как-то смутился. Он поспешно кивнул, и дед ответил ему тем же, а затем окно скрылось за густой листвой деревьев, в изобилии росших здесь. Степан Афанасьевич отошёл от окна и покачал головой, присев на кровать. Сейчас он убедился, что ему не показалось, и он не ошибся в отношении врача – при ясном свете летнего дня Степан Афанасьевич только что снова разглядел ту самую тень, которую видел за спиной доктора и здесь, в отделении. Значит, ему не почудилось, не подвела его интуиция. Всё так и есть – за Егором Андреичем ходит по пятам лярва, что высасывает из мужчины все силы и идёт это уже давно. Будь на месте Егора Андреича человек послабее духом, уже помер бы (причём вряд ли своей с.мер.тью), или же спился. Такое дело, что над ним совершено бесследно не проходит. Но Егор Андреич ничего, держится пока ещё. Пока. Ключевое слово. Степан Афанасьевич потеребил бороду:
- Силы-то не бесконечны, ресурсы подходят к концу. Спасать тебя надо, мил человек. Иначе труба дело.
Лярвы, те, что, так скажем, природные, долго не живут – одни отмирают, рассасываются, истончаясь, другие нарождаются из всяческого зла да негатива. А вот те, которых человеку насильно подсаживают, живут, как правило, долго, могут и десятилетиями, ежели хозяин крепкий попадётся. Питаются его соками, набираются сил, становятся всё наглее и прожорливее. С каждым днём пищи им всё больше не хватает, и они начинают требовать от хозяина кормёжки.
- А что для них пища? – поднял палец вверх Степан Афанасьевич, рассуждая сам с собою по заведённой привычке, благо в палате он лежал один, и не мог никому показаться странным, - Правильно – самые, что ни на есть грубые чувства и низменные желания. Всё самое мерзкое, такое, о чём и самому себе наедине признаться стыдно бывает.
А Егору Андреичу подарили такого подселенца, «благодаря» той самой присухе, когда очередная умница-разумница, думающая, что познала всё и вся, и теперь может пользоваться магией без опаски, решила, что ей подвластны силы тьмы и принялась мутить воду и раскидывать по белу свету направо и налево свои «кудеса».
- Тьфу ты! – Степан Афанасьевич аж сплюнул в сердцах, уж больно строг он был к таким профурсеткам и спуску им не давал, но тут же опомнился и, охнув, вынул из упаковки салфетку и протёр пол.
- Простите дурака старого, - поклонился старик стенам, пусть и больничным, но тоже живым и покровительствующим людям, что здесь находились, - Обидел вас. Спасибо вам за всё. Завтра уж я и домой отбуду. Вот… не удержался, уж простите, осерчал.
Словно вздох – лёгкий, похожий на сквознячок – пролетел по палате. Старик довольно улыбнулся – простил его дом. А как же? Коли тут живут люди, хоть и каждый понемногу, то это тоже вроде дома выходит. И свои духи тут мало-помалу обживаются – и тёмные и светлые. Тем паче место-то какое, сколько тут боли… Лярвам самое хлебное обиталище тут. Ну ничего, авось сумеет он Егора Андреича на ум-разум наставить, а там уж сам пущай решает – хочет он исцелиться, да глаза раскрыть или и дальше согласен тянуть лямку чужого присутствия и послушания чужой злой воле. Жизнь-то одна нам дана. А Егору Андреичу явно за сорок перевалило, некогда уже ждать да раскачиваться, пора и жить начинать. По-настоящему. Нынче днём его не было в отделении, а тут вот – идёт. Значит, в ночь дежурить станет. Ну, вот и постарается Степан Афанасьевич его подловить. По-крайней мере он свою миссию выполнит - и домой, в родное Рогозино, с чистой совестью уедет. Он не промолчал. А Егор Андреич уж сам пусть думает, чай, не совсем ещё лярва мозги-то ему проела, соображает как-никак, раз врачом работает.
- Как знать, как знать, глядишь, и ин.су.льт его скосит, - зашептал над ухом деда противный вкрадчивый голосок, - Па.ра.лич разобъёт.
- Пшли отседова! – дед смахнул рукой с плеча невидимую «муху», - Ишь, ужо услыхали мысли мои, слетелись, одно слово – ляр-р-рвы.
И Степан Афанасьевич прошептал:
- Яви, матушка Макошь, рожаница, Сварога родная сестрица, силу свою. Промеж мною да вами, псы чёрные, стена нерушимая. Оградит она меня от глаза дурного, от слова худого, от ночи тёмной, от нечисти лютой. Что речено, то и будет.
По палате заметались едва различимые чёрные перья и вышмыгнули в вентиляцию под потолком.
- То-то же, - заключил дед, - Неча к добрым людям лезть.
***
Вечер выдался богатым на события – машины с синими проблесковыми маячками везли сегодня людей одного за другим, заруливая во двор больницы с тревожным воем. Только ближе к полуночи напряжение немного спало, и суета улеглась. Но Егор Андреич знал, что это временное явление – к двум часам утра всё начнётся снова, самое суетное время у медиков. Вспомнилось почему-то детство и деревня, бабушка называла это время, с полуночи и до трёх утра, ведьминым часом. Вроде как противовес времени Христову, с.тра.даниям Его на кресте – с полудня до трёх часов дня. Егор Андреич поднялся в отделение и, войдя в свой кабинет, поставил чайник, чтобы выпить растворимый кофе. Если успеет, конечно. Он потёр уставшие глаза – в них словно песок насыпали. Что ж, в медицине легко не бывает, сам выбирал профессию. И ни разу, в общем-то, не пожалел. Были времена, когда приходилось трудиться за сущие копейки, таксовать по ночам, чтобы свести концы с концами. Но эти дни минули. Сейчас, с реформами, врачи получали вполне прилично, если брать дежурства получалась хорошая сумма в конце месяца. Среднему персоналу было, конечно, сложнее, тут в основном держались одни фанаты своего дела, либо же приходилось дневать и ночевать на работе. Но когда же тогда жить?
Егор Андреич плеснул в чашку кипятку, засыпал содержимое пакетика, добавил сухих сливок из стоявшей в шкафу банки и пару ложек сахара, и присел за стол. Ноги гудели. Набегался он уже за вечер знатно, а впереди ещё ночь. Да и вообще, что-то в последнее время, здоровье шалило. Порой прихватывало сердце. Он усмехнулся – сапожник без сапог. Надо бы хоть ЭКГ снять, анализы сдать. Да всё как-то не до того. Он отпил из чашки кофе и задумался, глядя в тёмное окно, за которым качались деревья, словно тоже жалуясь на свою долю – ночь выдалась ветреная, пахло близким дождём, на горизонте небо освещалось всполохами, приближалась гроза. А у Егора Андреича перед глазами было далёкое солнечное лето. Когда он вернулся домой, сдав дневники и отчёты по практике, то все оставшиеся каникулы провёл, не помня себя. Он писал Юлечке длинные письма почти каждый день, а в ответ находил в почтовом ящике пухлые конверты, которые долго держал в руках, перед тем, как открыть, улыбаясь от волнительного предвкушения. В своей переписке они вели долгие беседы обо всём на свете, а Юлия прикладывала к письму ещё и свои рисунки, которые получались весьма красивыми, хотя девушка и не училась художественному мастерству, она просто умела видеть мир под особенным углом, своим особым зрением, и потому мир открывался ей всеми своими гранями, щедро одаряя эмоциями и любовью к жизни.
Помимо писем молодые люди ещё и звонили друг другу, и тут их темы для разговоров также не иссякали. Они говорили и не могли наговориться. Внезапно в одном из писем Юлия сообщила, что тоже хочет поступать в медицинский, и уже готова к отъезду в другой город. Егор обрадовался новости, пока не узнал, что Юлия планирует учиться не в его родном городе, а совсем в ином, и теперь расстояние между ними станет ещё больше. Поначалу это расстроило его, но рассуждая справедливо, он понимал, что девушка приводит вполне разумные доводы, почему она сделала выбор в пользу именно того вуза, и он решил, что всячески поддержит её в этом шаге. В конце августа Юлия написала, что уже уволилась из больницы и поселилась на съёмной квартире. Экзамены были сданы. Она не говорила о них Егору раньше времени, хотела устроить сюрприз. И в сентябре начиналась её учёба в медицинском вузе.
(продолжение - читайте здесь)
Иллюстрация - художник Стивен Пирсон