Глава 25
Пора было возвращаться. Стеллаж не представлял собой, как оказалось, ничего особенного. Ну, спасательные жилеты – обычный пенопласт, обтянутый красной тканью. Правда, к каждому был прикреплен свисток и маленький красный фонарик. Да ещё воротник был какой-то странный – сдутый, словно спущенная камера велосипедного колеса. Колька прочитал, что если дернуть вот за этот шнур, воротник наполнится газом. Но делать этого не стал.
Хотя и было ему холодно, и мокро, оставаться в этой комнате он не решился. Слишком громко лупили волны по бортам – оглохнуть можно. Потому он решил возвращаться. Тем же путем, тщательно заперев за собой дверь, поднялся на пешеходный мостик и побрел обратно. И лишь в этот момент его заметили из судовой рубки.
Крошечную фигурку в синей ветровке, осторожно шагающую по мостику, увидел в штормовое окно старший помощник капитана – Михалыч. Вообще-то звали его Николай Михайлович Степанов, но все так привыкли величать по отчеству, что некоторые в команде даже – спроси их – вспомнить не смогли бы, какое у старпома имя. Да он на это и не обижался – привык за многие годы (почти тридцать лет!) в речном флоте.
Михалыч посмотрел в окошко, заметил синее пятнышко и отошел в сторону. Ему показалось, что там, посреди бушующего шторма, идет ребенок. «Откуда там дитё? – подумал старпом. – Ерунда какая. Привидится же такое!» Он усмехнулся и сделал было шаг, чтобы посмотреть на радар, но внезапно замер, как молнией ударенный. «Дитё… Так это же… Колька!» – холодная испарина проступила на лбу Михалыча. Он метнулся к штормовому окошку, попутно схватив бинокль. Всмотрелся… точно, Колька!
– Константиныч! – позвал старпом, стараясь не выдать голосом тревогу. – Ты только не волнуйся, обойдется. На вот, глянь, – и протянул капитану восьмикратный бинокль.
Тот снял очки, поднес его к глазам. Стал смотреть и вдруг дернулся всем телом. Опустил бинокль. Лицо его стало белым и напряженным, в глазах застыла тревога.
– Может, послать к нему кого-нибудь? Пусть вытаскивают скорее? – Нерешительно спросил Михалыч.
– Не на.., – Владимир Константинович кашлянул – в горле словно ком застрял. – Не надо. Сам дойдет. Он постарается.
– Ну, тогда по громкой связи ему сказать, чтобы осторожнее был? – снова предложил старпом.
– Напугается ещё, упадет, – сказал капитан. – Пусть сам. Я у двери его буду ждать.
Он вышел из рубки, спустился вниз и стал караулить у той двери, через которую Колька начал свое опасное путешествие. Правда, с другого борта была точно такая же, но Владимир Константинович почему-то не сомневался: сын придет именно сюда. Шестое чувство подсказывало.
Колька между тем, представляя себе канатоходцем в цирке, осторожно приближался к финалу своего штормового похода. Он все так же, словно кошка когтями, цеплялся тонкими пальцами за толстые трубы леерного ограждения, мечтая не упасть и уж тем более не опрокинуться через него, поскольку в этом случае… Там, внизу, было хитросплетение множества труб различного диаметра с вентилями. Свалиться вниз означало однозначно погибнуть или переломать себе десяток костей.
Мальчишка дошел до двери, повернул рычаг, потянул на себя створку. Ожидал, что она, как и раньше, тяжело поддастся. Но та словно по маслу прокатилась. Колька шагнул внутрь, дверь за ним захлопнулась, и он вдруг словно нырнул в темноту, где его что-то сдавило, аж дышать стало трудно.
Это был его отец, который сграбастал сына в объятия и крепко прижал к себе, словно боясь, что мальчишка вдруг выпорхнет, словно синица, и улетит куда-нибудь безвозвратно. Владимир Константинович тяжело дышал, пытаясь унять волнение. Наконец, послышался сдавленный голос:
– Папаня, пусти, дышать нечем, – это был Колька, справившийся с удивлением.
Капитан отпустил сына, поставил на палубу. Мальчишка поник головой, с которой капала соленая вода. Да и одежда была насквозь мокрой, потому внизу натекла лужа. Он ждал, что отец станет его ругать, быть может (хотя прежде такого между ними никогда не случалось!) отшлепает. Но вместо этого Владимир Константинович глухо сказал:
– Иди в каюту, вечером поговорим.
Колька вздохнул и помчался к бабушке.
Вечерняя воспитательная беседа состоялась, но обошлось без наказания. Владимир Константинович, конечно, отчитал сына. Сказал, что его поступок был верхом глупости и безрассудства, поскольку в шторм покидать внутренние помещения и выходить наружу категорически запрещено, за исключением особых случаев. «Твой к ним не относится», – сурово добавил отец.
В итоге Кольке строго-настрого запретили ходить по танкеру куда бы то ни было без разрешения отца.
– А если ты на вахте и сильно занят? – пытался выклянчить Колька лазейку.
– Значит, будешь ждать, пока не освобожусь, – отрезал отец.
Напоследок в тот же вечер Колька задал ему вопрос, волновавший с того момента, как благополучно вернулся из своего «штормового похода»:
– Пап, а почему Михалыч меня заметил, когда я обратно шел, но никто не увидел, когда я шел туда, на бак?
– Кхм… – прочистил горло отец. Видно было по его лицу, что отвечать он бы не хотел, но не привык сына обманывать. – Видишь ли… Михалыч и в первый раз тебя увидел. Он потом мне сам признался, когда я вернулся в рубку после твоего возвращения. Только своим глазам не поверил: решил, что просто показалось.
«Креститься надо, если кажется», – подумал про себя Колька с чувством триумфа («Тоже мне, морские волки! Ха!»), но только кивнул в ответ: мол, теперь понятно.
Дальнейшее путешествие обошлось без Колькиных приключений. Но с той поры он гордился тем, что в одиночку ходил по танкеру в самый шторм, а когда рассказывал об этом одноклассникам, то в его повествовании сильное волнение, бывшее в тот день (об этом отец сказал) превращалось в 12-бальный ураган. «Так солиднее», – решил мальчишка.