Этому русско-немецкому кинорассказу - тоже лет двадцать, но каждый из этих рассказов я переживаю заново - в том времени и вместе со своими героями... Хотя нет - они всё-таки не мои герои. Они - реальная часть той эпохи, которая почему-то живёт во мне.
– Страшно-то как! – Светка ползла, зажимая уши маленькими ладонями всякий раз, как била очередь или хлопали там и тут снаряды.
Она всмотрелась в свежую воронку неподалеку.
– Доползти бы до тебя… Потерпи…
Вжимая в себя от страха санитарную сумочку, под свист и взрывы Светка решительно напевала:
– Шел отряд по берегу, шел издалека… Шел под красным знаменем командир полка. Голова обвязана, кровь на рукаве… След кровавый стелется по сырой траве. Э-эх, по сырой траве!
Русая прядь, чистая и нежная, напрочь отказывалась пачкаться, хотя все лицо Светки, при каждом взрыве утыкающейся в рыхлую землю, стало неузнаваемым.
– Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведет? Кто под красным знаменем раненый идет? Мы сыны…
Пронзительный свист у самого уха – Светка вмиг приплюснулась к земле, но вот опять медленно, но верно направилась к телу на краю воронки.
– …батрацкие… Мы – за новый мир! Щорс идет под знаменем – красный командир! Э-эх, красный командир… Солдатик, потерпи!
Несмотря на гремящий ужас вокруг она радостно выдохнула, когда, достав бинт, смогла впервые за время службы помочь человеку прямо на поле боя! Прежде ей доверяли раненых только в госпитале. Но вчера во время таких же вылазок погибли три санитарки. Рук уже не хватало.
Светка тащила на себе перевязанного бойца, и восхищение, смешанное со страхом смерти, заполняло ее без остатка: «Надо же, живая человеческая душа! За родину ранен, милый!».
***
– Ростова, в третью палату! – голос старшей санитарки из-за двери.
– Да как же! – развела руками девушка. – Мне на поле боя идти…
– А здесь кто работать будет? Настена и Алька погибли. Делай, что говорят! Солдатика одного на операцию сейчас понесут. Иди, хоть слово доброе скажи.
Настена как чувствовала, что ее не станет, вот и крестик нательный тайком отдала почему-то Светке перед самой вылазкой. Велела матери передать, как война закончится. «Сама и отдашь», – удивилась Светка. «Ну да, – Настена улыбнулась. – А я вот решила тебе сейчас оставить… Он убережет, вот увидишь!». И убежала.
Мимо прошла медсестра, бросив на Светку взгляд неописуемого презрения.
– Что-то случилось? Снова старшая зовет? – остановилась девчонка.
– Обозвались прямо, – процедила та. – Она фашистов спасает, а ее звать должны. Не видела, что ли, на нем одежку немецкую? Как будто своих мало по полю рассыпано!
– Как – фашистов? Как же это…
Ту прорвало:
– У ней брата, отца убили гадюки эти, у меня – всю семью сожгли, у Верки мужа на части разорвало – за то, что они за Родину, за Сталина! А она тащит на себе мерзкую немецкую нечисть, чтобы он жил и здравствовал, а они – они! – будут вместо него в земле зарыты! Предательница чёртова!
Скажи Светка сейчас хоть слово, медсестра бы ее ударила. Но она промолчала, и та быстрым, свистящим шагом пошла прочь, яростно размахивая кулаками.
Девчонка сникла.
***
– Желаю здравствовать, Светлана Арсентьевна.
Высокий мужчина в военной шинели с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Здравствуйте, Паша.
– Грустите, что ли? – с высоты своего роста лейтенант заглянул ей в лицо. – Разрешите проводить?
– Да что вы все, Паша, как перед генералом, со мной разговариваете? Ну, проводите, раз вам все равно делать нечего.
Она показала ему серый сверток.
– Хлеб дали. Вот Ванюша обрадуется…
Спутник тайком взглядывал на нее, словно что-то про себя решая.
– Сейчас повсюду трудно, Света.
– Я вчера раненого немца спасла. Говорят, допросят, как придет в себя, и расстреляют. Я, когда его по полю тащила, думала: вот, живую душу человеческую спасаю…
– Нашли о чем грустить. Это даже подвиг: вдруг расскажет что хорошее… – Павел ободряюще улыбнулся. – Вам с ним не детей растить.
Она тоже, наконец, улыбнулась.
– Так я вас развлек, Светлана Арсентьевна?
– Разве что чуть-чуть.
Они негромко засмеялись. Лейтенант умолк, слушая ее смех, звонкий и мягкий.
– У вас незабываемый смех, – проговорил он. – Буду весьма рад слышать его почаще.
– Ну что ж такое: снова официальный тон… Спасибо за проводы.
Серая деревянная дверь глухо за ней закрылась. Лейтенант возвращался в штаб и думал, что его надежда, наверное, так же глуха, как скрип этой старой двери.
***
– Так, товарищи раненые, готовимся к перевязке. Будет больно! Так что дружный настрой не повредит.
– Светик-Светочка! Ласточка ты наша! От твоих рук боль – сладость одна, – пробасил с койки у окна раненый с перебинтованным плечом и без одной ноги выше колена.
В палату тихо, как тень, вплыла с неприступным выражением медсестра – Светка вздрогнула и уронила посудину с грязными бинтами, а раненые виновато заерзали.
– Пошла к фрицу. Приказ старшей, – отрезала та.
Светка скорее собрала все с пола. Больные вздохнули ей вслед.
Немецкий солдат лежал, закинув здоровую руку за голову и вперив в потолок глаза необычного ярко-синего цвета. Такого цвета глаз девушка за всю жизнь не встречала. Вот что значит иностранец… Может, у них там есть и розовые глаза, и фиолетовые, подумала Светка.
– Я сменю на вас бинты. Лежите смирно, – она вооружилась холодным, почти злобным тоном.
Она села на край койки, деловито принявшись за дело. Пленник рассматривал ее. Девушка лишь раз взглянула, успев, кроме выдающихся глаз, уловить в целом строгое и даже насмешливое выражение его лица.
«Красивый какой!» – ее руки дрогнули от этого открытия, но она быстро опомнилась: «Фашист, вот ты кто!».
– Милая девушка (нем.), – произнес раненый.
Светка удивилась: она думала услышать резкий голос, какой должен быть у всех немцев, а голос пленного был совсем не таким.
Он поморщился от боли.
– Ой, сейчас, минуточку! Маленькую-премаленькую минуточку… – ее голос стал на мгновение мягким и ласковым, как со всяким больным.
Однако новый бинт накладывался уже с мрачным, непроницаемым выражением.
– Как тебя зовут? (нем.) – снова раздался звучный и на редкость красивый голос немца, гармонирующий с его выразительной физиономией.
– Вы, наверное, спрашиваете мое имя? – догадалась девушка, не глядя на него. – Светлана. Я говорю вам это только потому, что вы – раненый, и я буду иногда приходить и перевязывать вас.
– Швит…лана? – неуверенно переспросил больной.
– Да, да. Хотя вообще – Светлана Арсентьевна. Ну, да ты сроду не выговоришь.
– Швитлана…
Пленного держали в каморке, воняющей сыростью и к тому же очень холодной.
Завтра придут из штаба его допрашивать.
***
Чтобы чувствовать руки, Светка со всей силы прижала к себе свой санитарский инвентарь. Она шаг за шагом приближалась к «каморке» пленного немца, а веки делали все усилия, чтобы не слипнуться, чтобы не скрыть уставшие глаза от предметов, людей, новых раненых и тусклых стен коридора, который все никак не кончался. И как хватило места на всех позавчера, вчера, сегодня? Сколько их было? Сколько будет еще?
А пуля воткнулась в землю прямо возле нее, Светки, сегодня, когда она ползла. Светка даже не испугалась, но долго смотрела на эту пулю, отрыв ее, пока раненый, которого она тащила, со стоном не шевельнулся, напомнив, где она вообще находится.
Немец лежал, утомленно и зло глядя в желтый потолок. На скрип не оглянулся.
– Это я. Перевяжу вас, – девушка удивилась, каких небывалых усилий стоило это сказать: язык еле ворочался.
Светка заметила опрокинутый стул в углу каморки. Качнувшись, подняла его и поставила у койки, после чего не водрузила на него, как планировалось, медицинский инвентарь, а села на стул сама, разложив ношу, к недоумению пленника, прямо на полу. Она дёрнула с него старый бинт, но раненый отвел ее руку:
– Не надо меня лечить. Меня и так расстреляют скоро (нем.).
– Что вы говорите – не понимаю. Я перевяжу и уйду, слышите?
– Не лечите меня (нем.), – повторил он.
Спорить не было сил. Сложив на груди руки, Светка решила минуту переждать каприз больного. Зеленая косынка устало свесилась с плеча.
Продолжение следует...
***
Если вам понравилось начало моего кинорассказа, поставьте лайк, ребят! А за подписку - отдельное благословение и благодарность!!!
А тут можно прочитать продолжение: