«Ванька, айда со мной!» – здоровый глаз Карлыча горит нездоровым радостным огнём. Он хватает меня за руку и выдёргивает из дверей, ведущих в партер.
«Давай, давай, нужно быстрее поворачиваться, а то все лучшие места займут!»
Я в полной растерянности пытаюсь возразить: «Дядь Толь, да у меня ж в третьем ряду в центре…» Карлыч меня не слушает и тащит за кулисы, я тороплюсь и еле поспеваю за ним.
Собственно до начала спектакля с десяток минут, но зал уже заполнен. Мы с Карлычем подбегаем к сцене со стороны левой кулисы. Там уже собралась изрядная толпа актёров и служащих театра. Необычно видеть среди них бухгалтерию и отдел кадров в полном составе. Все смотрят на Карлыча и понимающе кивают головами. Мне же пока ничего не понятно, я пребываю даже в некоторой растерянности: вижу, что за кулисами что-то затевается, но что, пока не знаю. Карлыч дёргает меня за ворот рубашки и скрывается за задником, я скачу за ним, ожидая скорого прояснения такого странного поведения моего старшего друга. Мы выскакиваем возле правой кулисы. Тут народу поменьше, но мест свободных нет, тем более что у самого занавеса стоят два стула, на которых сидят дядя Жора Семёнов и Людмила, секретарь директора.
Карлыч, глядя на Семёнова, удивляется: «О! А он-то откуда узнал? – и показывает мне на стул, занятый дядей Жорой, – Ныряй! Негоже тебе в твоём возрасте под женской юбкой лежать!»
Сам же, наклоняясь к уху девушки, страстно шепчет: «Ах, Людочка, умоляю вас, раздвиньте ж свои чудесные ножки, чтобы старый ловелас мог приобщиться к всемирному наследию лицедейства!» Та хохочет и шлёпает его ладошкой по голове. Карлыч ложится на пол и вползает под стул, голова его через пару секунд появляется между Людмилиных сапожек, элегантно обрамлённая краем юбки наподобие капора. Я следую его примеру, шепнув дяде Жоре, чтобы он ненароком не наступил на меня. Обзор сцены просто замечательный, с другой её стороны нам восхищенно кивают головами и показывают большие пальцы рук.
Я до сих пор в неведении и спрашиваю у Карлыча, что происходит.
«Всё увидишь и услышишь!»
На сцене между тем идёт пьеса Ивана Драча «Дума про учителя». Посвящена она Василию Сухомлинскому – Учителю Света, как говорили в кулуарах знатоки, приобщённые к задумке автора. Объявленная как драматическая, она, на мой взгляд, была одновременно и философско-ахинейской (после этой истории я просмотрел пьесу дважды). Взять хотя бы персонажей: Макаренко, Сковорода, Песталоцци, Януш Корчак, Вальтер Функ! Все они были введены в пьесу с единственной целью – показать вселенский уровень украинской педагогической мысли. Петро Перебейнос, лауреат национальной премии Украины, позднее писал об Авторе (Драче, стало быть) как об Учителе учителей! Вот так вот: список его учеников смотри чуть выше! В украинских кругах Драч тогда гремел. В каждой его строчке местные националисты выискивали глубокие озёра народной мысли. Каждый творческий акт воспринимался как акт самопожертвования. В тогдашнем Кировограде большинство моих знакомых относилось с иронией как к стихам Драча, так и к пьесам. Даже актёры, занятые в пьесе, воспринимали свои роли как дань, необходимую обязанность быть в русле. Сейчас я хорошо понимаю, почему именно эта пьеса была выбрана полем битвы.
А в тот вечер лежу и бросаю на Карлыча вопросительные взгляды: ну, на что обращать внимание-то? Он молчит. По сцене тем временем проходят Учитель, Вальтер, туда-сюда шествует целый сонм немецких учителей. Наконец появляется Мещерский, потом – Суханов, и Карлыч поднимает брови домиком: внимание! Мещерского и Суханова играют два актёра, которых все считают друзьями. Они делят одну гримёрную, ходят в одну и ту же вареничную, пьют только «Житомирское» пиво, и друг друга называют не иначе как Титанами. Титанами современной сцены!
Итак, Титан-Суханов входит на сцену, бросает на стол какие-то папки:
Ну що, готові? На Світловодськ «ракетою»,
А там автобус будь-який у Павлищани
Всього за півгодини вас домчить.
Поїхав би я з вами, але ніяк.
Я завантажений, колега мій Мещерський
Теж в клопоті – статтю якраз
Готує проти вашого улюбленця,
А то б він ґречно супроводив вас.
Титан-Мещерский:
Це – ваша Мекка. Я ж туди – ні кроку.
Эту фразу он произносит громко в зал, и тут же скороговоркой бросает: «Коллега, сцука, ты мой грим упёр?»
Я не верю своим ушам, думая, что мне померещилось. Смотрю по сторонам, в противоположную кулису – нет, все улыбаются от услышанного! Карлыч бесшумно постукивает кулаком по полу, достаёт из-за пазухи коробочку с гримом и кладёт её перед собой. Ах, вот оно что! В какой-то момент перед началом спектакля Карлыч стибрил грим у одного из Титанов, а тот теперь выясняет с коллегой отношения прямо на сцене! То-то всё закулисье предвкушало актёрскую разборку! Ай да, Карлыч!
Титан-Суханов в это время со смаком произносит, явно радуясь, что слова пьесы как нельзя лучше подходят для ответа и ему не нужно ничего придумывать:
Смішні, їй-право, ваші ці претензії.
И тут же по примеру Титана-Мещерского уже не в зал, а только в закулисье брезгливо шепчет: «Какой к едрёной фене грим?»
Титан-Мещерский старательно выговаривает свою реплику, делая паузы в каждой строке:
А Вам, Суханов, можу нагадати:
Сарказм годиться як приправа страви,
Та можна захлинутися сарказмом.
И снова параллельно первым рядам, не выходя голосом со сцены, тихо произносит: «Из Чехии который привезли!»
Зал, естественно, в неведении: до зрителей тайный диалог не долетает, но заставляет напряженно вслушиваться в текст пьесы. Всем хочется понять, отчего голоса актёров так напряжены, что за смысл вкладывают они, если каждое слово, каждый звук становится подобен рвущимся струнам.
Дальше – больше: пока третий персонаж (Вальтер) произносит свой монолог, Титаны обмениваются за его спиной рядом уколов:
«Из Чехии? Ни разу не слыхал!»
«Спёр-спёр я вижу по глазам!»
«Любезнейший, следите за собой!»
«Я грима не краду!»
«Я не про грим: вот кисточка моя куда ушла?»
«Наверное, обратно в ГДР!»
Фраза про ГДР выглядит особенно смешной, поскольку в пьесе речь тоже идёт о Демократической Германии. Но перед этим происходит ещё одно маленькое событие: Карлыч во время слов о краже кисточки достаёт и ставит на пол рядом с гримом кисточку! Вот это жук! Жук-жучило! Бедные Титаны бьются на сцене, не зная, кто настроил их на двойную игру, а виновник спокойненько лежит под Людмилиной юбкой и раскланивается с коллегами, беззвучно ему рукоплещущими!
Титану-Суханову уже пора что-то произнести и на публику, что он и делает с некоторым облегчением:
Всі говорили
Про самостійність учнів.
Але щоб без учителя
Бодай хоч збір відбувся піонерський?
Було?
«Було» он произносит этак вкрадчиво, вкладывая в это слово и неведомый зрителям подтекст, глядя прямо в глаза другому Титану, и тут же практически в плечо ему выплюнув очередную тайную фразу: «Так это вы её сопроводили? Верните кисточку!»
Титан-Мещерский, вынужденный по ходу пьесы соглашаться и понимающий, что в глазах оппонента он сейчас смешон, едва выдавливает из себя слова своей роли:
Було. Було! Але ж тепер немає.
Мы стонем и плачем, стараясь не выпустить в сторону сцены ни единого звука! А Титан-Мещерский в это время опять же в пол, в сторону от зрителей, но зло и свистяще через сомкнутые зубы сипит: «Нет, у меня своя! Мне ваша ни к чему!»
Титан-Суханов меняет тактику и сначала говорит в закулисье только для своих: «Своя? Да вы ж по бедности всегда пальца́ми…» и только потом многозначительно роняет в зал вопрос:
Чиї ж на те пішли зусилля?
За кулисами тихо, но слёзы уже текут по щекам реками! Карлыч чуть не каждую секунду промакивает глаза Людмилиным платьем, потом берёт кисточку и показательно отбрасывает слезинки влево-вправо! Это просто невероятно, видеть сразу две параллельно идущих пьесы.
Титан-Мещерский же в это время мучительно выдерживает паузу, чтобы набрать дыхания после мастерского удара оппонента:
Доходили до всього не без мук.
А за кулисами носится шепоток: «Он мучился, но крал!» Это уже Карлыч добавляет огоньку.
Титан-Мещерский же, видимо, не придумав ничего путного, произносит падающим шепотком: «А у кого сорочка с дырами в кулак?»
Титан-Суханов откровенно усмехается:
Ховаємось тепер тут за Макаренка.
А він же ж то колись ризикував,
Він не боявся зводити у колективі
Зіпсованих дівчат і хлопців.
А ми ж ходили із його щитом,
Аби дівчат і хлопців розділити
У різні класи…
И, проходя у Титана-Мещерского за спиной, роняет: «Не вы ли разорвали мне её, когда тащили грим?» И далее уже снова по пьесе, явно издеваясь над оппонентом и похохатывая:
Не було? Було.
Мещерский уже практически сдавшись: «Ох что-то тут не так… За пивом проясним?»
У всьому винен я. Як вдало
Знайшли ви винуватця, просто браво!
Мы стонем и плачем, плачем и стонем, хотя и стараемся делать это тихо. Особенно тяжкие страдания вызывает «признание» одного из Титанов в своей виновности. Кто-то весьма впечатлительный зажимает рот ладонью и уносится прочь, чтобы там, в далёком далеке, выдохнуть наконец и отсмеяться вволю.
Зрители второго речевого слоя не слышат, но постоянно чувствуют невероятное напряжение, пробегающее по сцене. Две глыбы периодически сталкиваются, летят искры, но причину их простые зрители относят к самой пьесе: как же они раскрыли её! Все заворожено смотрят на игру актёров, среди которых во всём великолепии и мощи просто царствуют два Титана. Когда спектакль заканчивается, весь зал встаёт, аплодисменты гремят такие, что эхо не успевает пронестись по театру, как его уже догоняет вторая волна. Мы все глохнем на некоторое время. Титаны довольны. Они выходят на поклоны вместе, кланяются синхронно и так же одновременно указывают раскрытыми кверху ладонями друг на друга, слегка наклоняя голову в сторону партнёра: «Вот, вот истинный виновник сегодняшнего триумфа!» Большинство взглядов из зрительного зала направлены на них, все остальные актёры как будто поблёкли на фоне Титанов.
Карлыч за сценой некоторое время тоже раскланивается перед коллегами, от души хлопающими его по плечам. Внезапно улыбка слетает с его лица, он хлопает себя по оттопыренной рубашке: «Ох! Всё, я побёг! Грим-то с кисточкой надо на место положить!»
Перед тем, как убежать, он громко орёт: «Браво! Браво, Титаны! Бис!», и довольные Титаны, едва покинув сцену, возвращаются к рампе, к крикам и аплодисментам.
