Ночной шторм (отрывок из повести "На хрупких переправах и мостах)

«Задерживаемся с Аськой в Крыму. Ездили в Феодосию, на вокзал, но билетов купить не удалось. Отстояли огромную очередь и вернулись обратно. Ася откровенно рада. Она не хочет домой. У неё мечта – приручить дельфина. Как только жаркая погода сменилась осенней, дельфины повадились подплывать к самому берегу. Подплывают и резвятся на глазах отдыхающих. Отдыхающие грустно сидят на сизом холодном песке. Замотанные в полотенца. И дрожат от порывов холодного ветра.

Осень около моря рождает в душе что-то неясное и совершенно необычное. Особенно, если у природы скверное настроение. Никакого тебе задумчивого листопада и моросящих дождиков. Потемневшее море становится зловещим, лохматым от ознобных мелких волн. Ветер дует ужасающий. У нас с верёвки улетело в неизвестном направлении полотенце. Вместе с двумя прищепками. Когда начинается ливень, сразу вспоминаются библейские хляби небесные. Карательные действия против обнаглевшего человеческого рода. Род, правда, мало изменился. Ливень смывает с улиц зазевавшихся прохожих и опавшие листья. Недавние, ослепляющие солнцем дни и душистые ночи растворились как мираж.

Я снимаю маленькую квартирку прямо около моря. С крошечного светлого балкончика, украшенного балюстрадкой, можно видеть круглые макушки прибрежного парка. Огромные пихты с острыми верхушками похожи на рождественские ароматные свечи. Когда мы гуляем, Ася набирает полные карманы смолистых зелёных шишек. Шишки круглые. Похожи на свернувшихся в клубочек броненосцев.

По ночам чёрный парк становится неясным во мраке лохматым чудовищем. Штормовой гул моря внушает языческий ужас. Я выхожу на балкончик и смотрю на шевелящуюся темноту. Мгновенный проблеск автомобильных фар на узенькой прибрежной дороге. Из мрака выхватываются куски чего-то мутно-жёлтого, призрачного. Это не волны. Это древний Левиафан вздымает над водой крепкие щиты свои. Мне кажется, я слышу его дыхание, наполненное мелкой йодистой пылью. Мне чудится, что кипящий вал приближается к подножию моего дома. Острая как бритва душевная боль. И нет спасения.

В комнате спит Ася. Простудилась. Слышу её хриплый кашель. Пою тёплым молоком. На время сон Аси становится спокойным. Я бесконечно набираю по мобильному Димин номер, но ответа нет. Так хочется просто прикоснуться. Ломка. Мерещится короткий полёт с балкончика до растрескавшегося звёздами асфальта. Спасает Аськино дыхание, она дышит за двоих. Я уже не могу.

Как сон осенние крымские горы. Уходящее к небу золото с яркими пятнами алого кизила. Еду в древний Топловский монастырь св. Параскевы, с чудотворной купелью. Ася приболела, спит у меня на коленях и кашляет. Осенний ветер сдирает с голов паломниц лёгкие цветные платки. Аллеи монастыря пустынны и спокойны. Бледно-розовые стены монастырского храма светятся. Солнце – мазками, тень накинута как кружевная лёгкая вуаль. В нише стены переливается мозаичными бликами икона святой Параскевы. Смотрит вверх. В руке -- золотое блюдо. Из светящегося ассиста смотрят прямо на нас ещё одни глаза, скорбные и печальные. Легенда об исцелении Антония. На глаза в блюде смотреть страшновато. Будто чья-то развоплотившаяся душа превратилась в один молчаливый взгляд. Аська пугается и не хочет прикладываться. Отходим под осуждающее перешёптывание.

Думаю о болгарской девушке Константине. Бродила она по ковру сухой листвы. Колючки кровавого кизила царапали ей руки. Наверное, ей было и холодно и страшно. В пещере-то. Одна горящая свечка.

В купальне женщины и девочки дрожат от холода. Через отверстие в крыше видно прозрачное и очень далёкое небо. Оттуда ветром задувает большой жёлтый лист, он легко опускается прямо на воду. Вода обжигает ноги. Мой религиозный пыл тут же угасает. Уговариваю Асю не окунаться со мной. Но, она заупрямилась. Под неодобрительными взорами паломниц я шёпотом упрашиваю её. Просто полить немного голову и руки. Нет. Ася преисполнилась непонятно откуда взявшимся рвением. И уже раздевается до трусиков. Сдаюсь. Окунаюсь, и дыхание останавливается. Трясясь, выползаю «на сушу». Ася совершенно спокойно ждёт меня. И совсем не дрожит.

Вся процессия возвращается горной дорогой к автобусу. Ася спит на руках. Тащу её в гору еле-еле. Русая головка без конца соскальзывает у меня с плеча. В автобусе смотрю на лихорадочный румянец щёчек. Дура я, идиотка ненормальная. Зачем разрешила?

Дома сразу кладу дочку в постель. Онемевшие руки гудят. Ася спит спокойно. Опять ночь, опять шторм. Я не выхожу на балкон. Я лежу рядом с Асей и слушаю ровное лёгкое дыхание. Всю ночь. Разрядившийся телефон мёртвой чёрной рыбкой блестит на столе. А утром светит солнце. И море блестит нежным ворсом ряби. Кашель исчез. Он остался там, в ледяной купели рядом с иконой св. Параскевы. А вместе с кашлем там осталось и моё вязкое отчаяние. Рядом чьё-то присутствие. Лёгкое. Тёплое.

Через два дня мы уезжаем домой. »