Он ни разу в жизни не влюблялся. Влюблялись в него. Стоило женщине увидеть высокого, стройного молодого человека, с глазами черными и чуть влажными, какие бывают у мальчиков, которых незаслуженно отругали мамы, – стоило женщине увидеть одинокого Давлетшу, как она теряла сон и аппетит. Ее неудержимо тянуло заглянуть в эти загадочные глаза, заглянуть и пожалеть, обогреть это взрослое дитя, которое наверняка не знало в своей жизни тепла и женской ласки. Уже потом Давлетша, пригретый и обласканный, рассказывал своей пылкой подруге, что рос в хорошей семье, где его любили и где ему уделяли внимание. Но ему не верили.
Но – странное дело! – через некоторое время очередная подружка теряла интерес к Давлетше и бросала его так легко и небрежно, будто выкидывала из дома надоевшую игрушку. Если он случайно встречал на улице свою недавнюю возлюбленную, она проходила мимо, бросая на Давлетшу холодный, равнодушный взгляд.
Задетый за живое, он вздыхал и размышлял про себя: «Только-только привык, а она… вертанула хвостом. Ну как можно? Я бы, может, и полюбил ее, как все нормальные люди, а она… хвостом по физиономии. Ну, хоть бы, как нормальная, поплакала на прощанье, записку бы написала». Рассердившись на коварство бросившей его женщины, Давлетша заключал свои размышления горестной мыслью: «Не всплакнула, не написала. Попользовалась и выбросила. Я разве лимон, который сперва выдавят в чай, а потом за ненадобностью отправляют в ведро?»
Однако недолго горевал Давлетша. Налетала новая женщина, – яркая, симпатичная, в брюках или юбке, готовых лопнуть по швам на бедрах. Хищно улыбаясь, она брала его легко и властно, и Давлетша надолго успокаивался в новых руках. Он уже привык, что женщины, выбирающие его для своих утех, поразительно схожи. Одевались они модно и броско, предпочитали тесные, облегающие одежды, держались гордо и независимо, уверовав, видимо, раз и навсегда, что именно их избрала судьба на роль хозяек на пиру жизни. И когда Давлетша видел шагавшую навстречу рослую красивую женщину с надменно вздернутым подбородком, с ярко подведенными глазами, которые требовательно-ласково оглядывают видных мужчин, – он уже знал, что женщина замедлит шаги и без стеснения оглядит его всего, от макушки до пят, так, как оглядывают на собачьих выставках великолепных в своей мощи и стати мраморных догов. Он уже знал, что женщина задумчиво сощурится и спросит, приоткрывая в улыбке пухлые, чувственные губы: «Молодой человек, простите. Не могли бы вы подсказать, как пройти на бульвар Героев довоенных пятилеток?» У Давлетши чуть учащенней забьется сердце, скрывая минутное волнение, он сделает по инерции два-три шага, и женщина, все так же не сводя с него хозяйски-восхищенного взгляда, шагнет следом, и Давлетша обреченно вздохнет: «Ну зачем вы так шутите? В нашем городе нет такого бульвара». А спутница его уже хохочет, непринужденно болтает и свойски берет под руку.
Именно так познакомился Давлетша с некоей женщиной, назвавшейся Кармен. Он был уверен, что имя это вымышленное либо переиначенное с башкирского: ее могли звать Катиба, Каусария, Карима. Но опереточное имя тоже очень подходило к ее красивой, изящной внешности.
Они встречались на квартире ее подруги. Бурные ласки Кармен удивляли видавшего виды Давлетшу. В ту весну он сильно возмужал и чаще обычного задумывался о жизни. Наступало лето, и Давлетша, поглядывая на календарь, с неприятным ощущением думал о том часе, когда Кармен объявит ему «отставку». Но неделя шла за неделей, неутомимая Кармен настойчиво требовала новых свиданий. И недоверчивый Давлетша расслабился, поверил в чувство женщины. Он заглядывал в зеленые распахнутые чему-то неведомому глаза Кармен и спрашивал ласково: «Куда спешишь-то? Ты бы это… не суетилась. Я ведь, девушка, привыкать к тебе начал. Давай вечером по улицам погуляем, просто так, а?»
Кармен смотрела непонимающе, мотала головой и, поглядев на часы, начинала торопливо одеваться. И снова Давлетша неприятно удивлялся про себя: отчего это женщины никогда не стесняются его – он же живой, а не нарисованный для рекламы мужчина.
Тот роковой час все же пробил. Однажды Кармен поцеловала его, отступила на шаг и, внимательно рассмотрев точеный торс, узкие, по-мужски худые бедра, ноги, мускулистые и длинные, как у хорошего бегуна, – рассмотрев, кивнула головой своим мыслям и ушла.
Через неделю утомленный разлукой Давлетша позвонил на работу Кармен.
– Куда ты запропастилась? – спросил он капризно.
– Давлетша! – изумленно вскричала Кармен. – О чем ты? Забудь! Разве я тебе не говорила в последний раз, Давлетша?
Называя его имя, Кармен неприятно нажимала на последний слог.
– Как же теперь мне быть? – задумчиво спросил он. – Привык я к тебе… Ждать мне тебя или плюнуть на все?
– Наплюй! – посоветовала она весело. – А что меня дожидаться? И зачем тебе замужняя женщина?
– Разве ты замужем? – неприятно удивился Давлетша. – Чего ты раньше не говорила?
– Забыла, наверно, – беззаботно сказала она. – А ты чего? Влюбился, что ли?
– Да нет, – скучающе сказал он. – Но привык как-то, я ж тебе говорил. Выходит, не встретимся больше?
– Не встретимся, – начала раздражаться она. – У меня есть приличный, порядочный муж. А ты зачем?
– Не пойму ничего, – грустно сказал Давлетша. – То был сильно нужен, а теперь вовсе не нужен. Разве я тебе красивая тряпка? Поносила – и выбросила.
– Странный ты какой! – рассердилась она. – Ты ж в упор не видел меня. Я сама к тебе пристала. Ну, знаешь, как банный лист: сперва пристанет, а потом тихонько отлепится. Да и первая, что ли, я у тебя? И не последняя. Ну, хочешь, с подругой познакомлю?
* * *
Давлетша повесил трубку и случайно взглянул на часы. Они показывали шесть вечера. На невидимой отсюда реке не смолкали гудки теплоходов. Давлетша спустился к крутому берегу и долго смотрел на сверкающую под июньским солнцем ленту реки, на белые палубы неспешно проплывающих мимо пассажирских теплоходов, на черные замученные корпуса речных танкеров, на юркие катера, яхты и моторные лодки, от обилия которых, казалось, кипела река. Еще дальше, за противоположным берегом, простиралась совсем другая жизнь: на темно-зеленых лугах ползали мелкими разноцветными букашками стада коров, овец и коз, еще дальше спичечными коробками вставали фермы, между ними лежали обширные светло-зеленые поля.
Давлетша долго бродил крутым берегом, спускался вниз, к воде, и снова поднимался наверх, и в который раз оглядывал реку, луга и поля, простиравшиеся до той светлой хрустальной полоски, где смыкалась земля и небо.
В сумерках зажглись на реке огни бакенов, и редкий слабый свет их побежал за дальний поворот, словно звал за собой вниз и вниз, к берегам седого и ворчливого Каспия. Давлетша сел на теплый камень и стал смотреть на огни. Чем больше темнело небо, тем ярче светили они. И гудки теплоходов, буксиров и катеров стали тише, басовитей, тоскливым криком отражаясь в душах населявших берега людей.
Долгий летний день словно пал на реку и уснул в прохладной ее глубине. Давлетша устало оперся ладонями о колени и встал. Кармен умерла в нем вместе с сегодняшним днем, оставив в душе зияющую пустоту.
* * *
Через неделю Давлетша сам плыл по этой реке. Новая его служба была неутомительной, но хлопотной. Он обслуживал дизель посменно, часто вахту нес ночью, а днем спал в своей тесной каюте, просыпаясь от грохота ног наверху, музыки и плеска воды о борта.
Встав и умывшись, он томился в душном чреве теплохода жаждой и одиночеством. Воспоминания о последнем разговоре с Кармен мучили его и пугали. Никогда прежде он не испытывал к себе жалости, долгие изнурительные часы наедине с собой почти убедили его в справедливости унижения, нанесенного лукавой Кармен.
Измочаленный жарой, томимый жаждой, он выскочил на верхнюю палубу, надеясь добраться до буфета и напиться сладкой фруктовой воды. Полосатая тельняшка, обтягивающая широкую грудь, и белые штаны, болтавшиеся на его длинных ногах, привлекали внимание пассажиров. Давлетша, стараясь пройти незамеченным, быстро и ловко пробирался через толпу. Краем глаза он успел заметить нескольких женщин, с откровенным любопытством рассматривавших его. Одна из них, росленькая, голубоглазая, с цветущими в улыбке губами лихо подлетела и спросила:
– Товарищ матрос, Набережные Челны скоро?
Давлетша, не останавливаясь, повернул голову и увидел глаза женщины. Она сильно щурилась, будто всматривалась через прицел винтовки. Еще он успел заметить короткие тесные шорты и высокую грудь под белой блузкой.
– Набережные Челны скоро? – весело повторила она, так же проворно и ловко пробираясь рядом с ним в толпе пассажиров.
– Как прибудем, так и объявим, – с ленцой ответил он. – Вы бы не суетились, гражданочка…
– Какой сердитый! – надула полные губки голубоглазая красавица и в нарочитой досаде легонько хлопнула себя по загорелому бедру между коленкой и шортами. – Знаете, на этой посудине можно сдохнуть от скуки. Такая унылая публика!
Он взял протянутые буфетчицей две запотевшие бутылки фруктовой воды и холодно оглядел незнакомку. Ему показалось, что она пристроилась в длинный хвост женщин, сразу за Кармен, чтобы потом так же равнодушно и жестоко выбросить его из своей жизни.
– Гражданочка, я сегодня не обслуживаю, – сказал он ей.
– Да я вас про Челны спрашиваю! – с досадой сказала пассажирка.
– Не обслуживаю, – упрямо и тупо повторил Давлетша.
– Я про Челны… – женщина все еще шла за ним, привлекая веселые взгляды пассажиров и от этого злясь все больше. – Вы мне ответите или нет: когда будут Набережные Челны? Или мне обратиться к капитану?
– Вот пусть и обслуживает вас капитан, – огрызнулся Давлетша и нырнул в трюм. Он успел заметить развеселившихся пассажиров и яростное от гнева лицо голубоглазой красавицы.
Давлетша добрался до своей каюты и повалился на жесткую койку.
«Ведь ни одна не спросила, кто я, откуда и зачем живу, – со смятением вспоминал он свою жизнь. – Им надо было тело. Они пьянели, разглядывая мое сложение, а на душу мою им было наплевать. Они быстро пресыщались, ибо их интересовало только грешное мое тело».
Вдруг ему в голову пришла неожиданная, напугавшая его мысль: «А если они… выпили меня до дна? Вот оттого-то тоска и жить не хочется».
Страх не отпускал, и Давлетша вспомнил, что ему уже двадцать семь лет, надо бы по-хорошему заводить семью, а у него на примете никого. Отец, тот видел, в чем корень жизни, – женился он в двадцать и всегда все делал вовремя. Выходит, у него непутевый младший сын.
«Молодой еще, – пытался Давлетша успокоить себя. – Года два поживу один, погуляю, а потом женюсь».
И все же страх не проходил. Сегодня в толпе пассажиров он видел много красивых женщин, но ни одна не приглянулась, наоборот, он ощутил к ним глухое неприятие, непонятное раздражение.
«Выпили… – потерянно думал он. – А вдруг это не пройдет?»
Он забылся тяжелым сном, а проснувшись, увидел в иллюминаторе огни на берегу: красные, зеленые, молочные. Они медленно брели за теплоходом, излучающим тепло и свет, бравурную громкую музыку, голоса мужчин и смех женщин. Угнетенному событиями дня Давлетше показалось, что это он, согнувшись и изнемогая от непосильной ноши, тащит на себе по реке этих праздных людей, а огни идут ему вслед и кривляются, подмаргивают друг другу.
К середине ночи огни отодвинулись, потускнели, и Давлетша понял, что теплоход вместе с Агиделью вошел в широкое русло Камы.
* * *
Ночью Давлетша спал плохо, часто просыпался и слушал плеск воды за иллюминатором. И утром он проснулся с чувством собственной неполноценности. Наверху гремела музыка, смеялись пассажиры; низкий потолок давил и раздражал. Через иллюминатор скупо сочился дневной свет, и Давлетше показалось, что его запеленали в простыню и унесли сюда, вниз, подальше от света и шумного мира. Он встал, оделся и выскочил на палубу. Там гуляли и громко переговаривались пассажиры. Давлетша брел среди них и натыкался взглядом на молодых женщин в легких нарядах, открывающих загорелые руки и ноги, и снова с тревогой ощутил, что не испытывает к женщинам не только влечения, но даже легкого любопытства.
У борта он увидел прямую, красивую спину, подошел ближе и сказал почти в затылок:
– Простите, что был груб. Челны через час.
Рядом со вчерашней голубоглазой женщиной стояла другая, помоложе, видимо, ее подруга. Она была ниже ростом, неказиста, и Давлетша равнодушно скользнул по девушке взглядом, успев заметить ее пристальный взгляд, обращенный к нему, и вздернутый нос.
Красавица холодно смерила Давлетшу с ног до головы и обнажила в мстительной улыбке мелкие ровные зубы.
– Что? Влетело от капитана?
– Да, сильно влетело, – сказал он с тяжелым вздохом, пытаясь обманом загладить свою вчерашнюю грубость.
– Я бы вообще не держала таких матросов на теплоходе!
– Зачем ты так? – оглянувшись по сторонам, осадила ее подруга.
– Помолчи, Бану! – Голубоглазая шагнула к Давлетше. – Я охотно прощаю вас ради моей подруги – она неравнодушна к вам.
Давлетша взглянул на вспыхнувшее лицо курносой девушки и, склонившись к надменно подбоченившейся красавице, сказал тихо:
– Простите, но я никого не обслуживаю.
– О, боже мой, он опять за свое! – простонала голубоглазая уже вслед косолапо шагавшему Давлетше. – Ну, с-скотина…
Громко завозмущалась курносая, довольно хохотнула ее красивая подруга, и Давлетша привычно нырнул в проем.
* * *
Теплоход уже плыл по Волге, но Давлетша избегал появляться наверху. Отстояв вахту, он шел к себе, валился на койку и, закрыв глаза, слушал, как шумит река, расступаясь перед большим телом судна, как доносится с палубы гомон толпы и крики круживших над теплоходом чаек.
Как-то в дверь постучали, и он, не успев изумиться столь деликатному поступку кого-то из товарищей-матросов, машинально крикнул:
– Войдите!
В дверь боком просунулась девушка, и курносое, горящее от робости и стыда лицо ее умоляюще глянуло на Давлетшу.
– Простите…
– Я же сказал… – Давлетша нахмурился, но позы не сменил, не смутился обнаженного своего тела, кое-как прикрытого тельняшкой.
– Да, я знаю, что вы не обслуживаете, – девушка смело глянула на хозяина каюты. – Но я пришла не за тем, о чем вы думаете.
– Я как раз ни о чем не думаю, – угрюмо возразил Давлетша. – Так зачем вы пришли?
– Я пришла извиниться за свою подругу, – она избегала смотреть на обнаженное тело Давлетши. – Нельзя так хамски обращаться с людьми. Я не боюсь сказать этого, хотя она и моя подруга.
– Еще неизвестно, кто из нас больше виноват, – великодушно заметил Давлетша. Он ждал, когда уйдет гостья.
– Спасибо, – она снова умоляюще глянула на Давлетшу. – Наверно, вы очень не уважаете женщин?
– А что? – удивился он.
– Вы бы хоть прикрылись, – лицо гостьи страдальчески поморщилось.
Давлетша нехотя укрылся простыней.
– Обычно на меня смотрят с удовольствием, – буднично сказал он.
– Я понимаю, что у вас прекрасная фигура, – теперь курносая смотрела на Давлетшу. – Но в том нет вашей заслуги. А во-вторых, на все есть приличия.
– Женщины до сих пор внушали мне другое, – пробурчал он и добавил в свое оправдание: – Я не звал вас.
– Вы должны оставаться человеком, – горячо возразила она, будто он собирался спорить. – Вы – мужчина!
– Ох, как давно я хожу в мужчинах! – сказал он с непонятной для гостьи злостью. – Вам ли учить меня?
* * *
Темно-красные сочные ягоды малины свешивались через забор, и Давлетша, соблазнившись, сорвал одну из них, затем вторую, третью. Не удержавшись, пролез через дыру в заборе и только начал было срывать ягоды, как чьи-то цепкие, горячие пальцы схватили его за ухо. Давлетша попытался вырваться, но и второе ухо оказалось в плену. Он поднял испуганные глаза и увидел соседку Лейсан, невысокую пышнотелую женщину. Ее красивое, нежное лицо смеялось.
– Отпустите, больно же, – попросил Давлетша.
– Воровать нехорошо, сладкоежка, – она теперь держала лицо Давлетши в своих мягких ладонях. – Вот к мужу сейчас поведу.
– Его нет дома, – Давлетша покорно застыл. – Он улетел в Тюмень, на нефтепромыслы.
– Все знаешь, – сказала она одобрительно. Руки ее скользнули по плечам и спине Давлетши. – Ты, может, и яблок нарвал? Ну-ка, признавайся.
Соседка не торопясь ощупала бока, живот и бедра мальчика.
– Тебе сколько лет?
– Четырнадцать.
– А выглядишь как мужчина, – Лейсан ласково оглядела соседа. – Ну и фигура у тебя… И за что тебе такое наказание?
Она снова провела руками по его телу. Давлетше показалось, что пальцы ее дрожат.
Он попятился к забору.
– Неужели боишься меня? – пожурила соседка. – Идем ко мне чай пить.
Она обхватила его за плечи и почти затащила к себе в дом. В маленьких комнатках было чисто и уютно. В стеклянном книжном шкафу Давлетша увидел множество книг с нарядными корешками.
– Любишь читать? – спросила она. – Возьми что-нибудь. Только не потеряй, – муж мне голову оторвет за книги.
Давлетша, стесняясь, попил чаю с вареньем и унес с собой два томика Фенимора Купера. В дверях Лейсан поцеловала его в щеку.
Через неделю Давлетша вернул книги. Лейсан тормошила его, обнимала, и он, ощущая ее большое горячее тело, заливался краской, пытался высвободиться, но она, хохоча, удерживала и целовала в щеки.
Еще через неделю, когда Давлетша вернул том Стивенсона, Лейсан, побледнев, обняла его, приникла всем телом и впилась ему в губы. Давлетша испугался, резко толкнул ее руками в грудь и, вырвавшись, убежал домой. Ночью он видел сон, ее и себя. Она постанывала, обрывала на нем пуговицы и дальше сотворила с ним такое, отчего он проснулся в поту, с часто бьющимся сердцем. Стыд, пережитый во сне, был тяжел и сладок. На другой день Давлетша бродил возле соседского забора, несмело мечтая, что Лейсан увидит его и поманит к себе.
Соседка выходила на крыльцо, негромко пела, потом пошла топить баню. Давлетша видел через забор ее пышное тело в синем трико, короткие черные волосы, делавшие ее похожей на мальчишку. Но Лейсан в упор не замечала его умоляющих глаз.
Истопив баню, она прошла улицей и пригласила родителей Давлетши в баню. Отец с матерью с удовольствием приняли приглашение молодой соседки, помылись сами и послали сына.
Давлетша не хотел идти, но надежда, что по дороге он увидит Лейсан, заставила его собраться. Однако ее не было видно ни на крыльце, ни в саду. Давлетша прошел тропкой к баньке, стоявшей среди зарослей вишни. В сухом, чистом предбаннике он разделся, с любопытством оглядел себя, голого, в большом настенном зеркале. Девчонки из класса давно говорили Давлетше, что он высок и строен, и писали ему записки. Еще ему льстило, что на него заглядываются молодые учительницы из младших классов.
В последний раз оглядев себя в зеркале и задрогнув на сквозняке, Давлетша рванул дверь, вбежал в баню и замер в испуге и немом изумлении. Наверху, подложив под голову веник, лежала соседка, ее большое белое тело занимало весь полок. Давлетша смотрел на бесстыже раскинутые ноги, чувствовал, как кровь приливает в голову, и готов был потерять сознание. Он едва не выскочил в предбанник, но вспомнил сон, тяжелый сладкий стыд, пережитый после пробуждения, хотел что-то сказать, но пересохший от волнения язык не слушался, и губы лишь беззвучно шевелились.
Она смотрела сверху не мигая, и этот цепкий, пронзительный взгляд заставил мальчика удержаться, сделать маленький шажок, еще и еще, пока белая полная ручка не ухватила его и жадно подрагивающие пальцы не прошлись по плечам и груди, нежно огладили низ живота…
Осенью вернулся ее муж, и Лейсан запретила Давлетше показываться в доме. Часто он бродил возле забора, видел соседку, крупную, сильную, в которой женское кричало за версту и которая не обращала на него никакого внимания, словно не существовало на свете ни его, ни недавних жарких свиданий в бане. Давлетша смятенно думал, а было ли все то притягательное, стыдное, чему она щедро научила его, или это был всего-навсего запретный сон мужающего подростка?
* * *
В последний вечер перед Астраханью Давлетша разговорился и рассказал Бану, что единственная его любовь в жизни – моторы.
– Разве это не чудо? – спросил он девушку, кивая в сторону машинного отделения. – Мы сидим, разговариваем, а машины тащат всю махину судна вместе с грузом, людьми.
– Удивляться моторам в космический век просто смешно, – пренебрежительно ответила Бану.
Во время разговора лицо девушки оживлялось, будто озарялось каким-то внутренним светом. В такие минуты она даже начинала нравиться Давлетше.
– До мотора люди шли тысячи лет, а до космических двигателей – всего десятки, – с обидой сказал он и, чтобы сменить тему, спросил:
– Завтра приплываем. Больше не будете меня изучать?
Она усмехнулась и неопределенно пожала плечами.
* * *
В Астрахани Бану сошла лишь для того, чтобы купить билет на обратный рейс и проводить подругу.
– На что вы рассчитываете? – спросил ее Давлетша на обратном пути, когда теплоход плыл в теплой, душной ночи вверх по Волге.
– Мне хорошо с вами, не гоните, – сказала она, усаживаясь рядом с ним на койке. – Я не сумею дать вам то, что вы получаете от других. Зато я не брошу вас.
– Никогда не встречал такую, – сказал Давлетша себе вслух. – Что во мне можно найти хорошего?
Он лежал на своей узкой койке, но смотрел не в потолок, как обычно, а на ее серьезное, озабоченное лицо.
– Есть в тебе хорошее, – Бану неожиданно перешла на «ты». – На самом донышке души.
Бану положила ладонь ему на грудь. Давлетша воспринял ее жест как приглашение к игре, порядком надоевшей, нудной, но обязательной и привычной, если имеешь дело с женским полом.
Он привлек ее к себе, уложил рядом. Девушка, не сопротивляясь, поудобнее легла, но тут же отбросила его руку.
– А это зачем? – спросила она. – Разве я дала тебе повод?
– Но ведь сама пришла? – парировал он.
– Я пришла к человеку, а не к самцу, – возразила она. – У тебя чистая, нетронутая душа.
– Опять про душу, – проворчал Давлетша и вытянул руки вдоль тела. – Откуда она у меня? Затоптали, разнесли ее в дым… Ты, девушка, опоздала.
Она свесила ноги на пол и встала.
– Не верю, – сказала она. – Ты и сам не веришь своим словам.
– Скоро домой вернешься, – вспомнил он. – Что будешь делать? Опять со мной вниз, на Каспий, поплывешь?
– Не знаю, – сказала она и тяжело вздохнула. – А вдруг я и в самом деле опоздала, и душу твою давным-давно ветрами разнесло?
* * *
На следующий день он, сам не зная почему, с нетерпением дожидался Бану. Ему хотелось говорить с ней, спорить.
У тебя муж кто? – спросил он.
– Му-уж? – протянула Бану. – Да если б он был, разве б я приходила к тебе? Вот надумал!
– Ко мне почему-то ходили только замужние, – признался Давлетша. – Я ни с одной девушкой знаком даже не был.
– Отчего же? – Бану улыбнулась.
– Не знаю, – сказал он. – Может, стеснялись. Я ведь сам должен был искать их… Тринадцать лет!
Давлетша хлопнул себя по коленке и засмеялся, увидев недоуменный взгляд Бану.
– Тринадцать лет они из меня соки тянули! Я, наверное, испитой весь. Какой из меня семьянин, если я вашим братом сыт по горло? Для будущей жены ничего не осталось. Ни свежих слов, ни мыслей, ни ласки доброй. Так, все затасканное… Нет, не сможет начать со мной семейную жизнь хорошая девушка. Ей нужен парень, чтоб глядел на нее, как на святую, чтоб горел весь, лишь увидев ее.
– Перегорел? – спросила Бану печально.
– Как я могу смотреть на вас, как на святых, после всего, что было? – он закинул руки за голову. – Как она меня будет терпеть, несвежего, непорядочного? Ведь ей станет известно, как я принимал всех этих? Как знать, может, и я буду плохо думать о своей жене: вдруг, мол, и она посещает на стороне молоденького, смазливого? Пока я на работе горю, она горит дома… по другому делу.
Бану заглянула ему в глаза.
– Ты не перегорел, – уверенно сказала она. – Раз думаешь, переживаешь – не конченый ты человек.
– Если только запить, – не слушал он ее. – Чтоб все стерлось вместе с мыслями, памятью. Но вот не люблю я ее, горькую.
– Горькое – не для тебя, – засмеялась Бану. – Ты же сладкоежка.
* * *
– Ты почему все свободное время лежишь? — спросила она, глядя на потолок и вслушиваясь в шум наверху.
Давлетша подтянул ноги и сел.
– Я так привык. Когда лежишь – вроде при деле. А стоять или ходить – глаза мозолишь. Если сидеть, то спина устает.
Он снова повалился на койку, хитро посмотрел на Бану и потянул ее к себе.
Бану прилегла рядом, не противилась его рукам, заученно оглаживающим ее плечи, спину, но стоило им скользнуть вниз, как она тут же отбросила их и рывком села.
– Зачем ты так? – спросила она. – Ведь ты равнодушен. Не хочешь меня? Ну?
– Не хочу, – признался он.
– Тогда зачем… руки? – строго спросила Бану.
– Ну как же… – Давлетша чуть смутился. – Положено так, природой. Еще подумаешь чего плохого обо мне, если чуркой буду рядом с тобой валяться.
– Чтоб все сразу, в один вечер? – она брезгливо оглядела Давлетшу, и это ему не понравилось. – Чтоб сразу все выпить до дна, чтоб больше – ни себе, ни другим?
– Ты б не ходила ко мне, – попросил он, нахмурившись. – Я не знаю, чего ты хочешь от меня.
Бану встала и сверху оглядела Давлетшу.
– А ты не боишься, что я уйду и ты меня больше никогда не увидишь?
«Другие придут, красивше тебя в сто раз», – хотел сказать он, но увидел ее пылающее от гнева лицо, вздернутый носик, придававший Бану дерзкое, независимое выражение, и сдержался. И эта непривычная собственная сдержанность снова не понравилась ему. Давлетша отвернулся к стене и сказал:
– Что-то меня укачало. До свидания.
– Гонишь? – спросила она и, засмеявшись, ушла.
* * *
Из Куйбышева они уходили под вечер. Теплоход протяжно гудел, подгонял запоздавших пассажиров, что бегом мчались к сходням со свертками в руках.
Давлетша был свободен от вахты и по обыкновению лежал, закрыв глаза и прислушиваясь к монотонному мощному реву машин, тащивших судно вверх по реке.
В дверь постучали, и на пороге появилась улыбающаяся Бану с узелками и свертками в руках.
Приподнявшись на локте, Давлетша с изумлением смотрел, как она мелко и красиво режет нежно-зеленые огурцы, темно-красные помидоры, черный хлеб, достает соль, чашки и вилки.
– Вот придумала! – он сел и недоверчиво уставился на стол.
– Кушай, – сказала она. – Всю жизнь по столовкам скитаешься… Ласки не знаешь. Тебя никогда не любили, тебя обманывали. Пользовались, а потом выбрасывали…
Поев, они пересели на койку и улыбнулись друг другу.
– Мне жалко твое время, – сказал Давлетша. – Все подбираешься ко мне, чего-то ищешь…
– Да, подбираюсь, – она смело встретила его насмешливый взгляд. – Но я совсем за другим. Мне не красивый мужик нужен…
– А кто? – с любопытством спросил он.
– Ты избалованный ребенок, – она говорила о своем. – Тебе нужна строгая мама.
– Ты хочешь стать моей мамой? – без улыбки спросил Давлетша.
– А почему бы и нет? – она снова смело встретила его взгляд. – Женщине надо сперва пожалеть, а уж потом полюбить.
– Меня пора жалеть? – Давлетша был изумлен.
– А ты думал! – и она была изумлена. – Одинокий, совращенный в малолетстве, забалованный. Ты можешь никогда не узнать любви, семьи, будешь всю жизнь подбирать тайком крохи с чужого стола. А потом над тобой, изношенным и больным, будут смеяться и обзывать скверными словами. Например, потаскун, или старый…
– Не надо, – попросил Давлетша. Ему было неприятно.
– Ты обижаешься на женщин, что они бросают тебя, – продолжала она безжалостно. – А чего им цепляться? Сколько ни играй с красивой игрушкой – все равно надоест.
– Перестань, а? – снова попросил Давлетша. – Специально, что ли, пришла, покормила, а потом травить принялась?
– Ты не любишь правды о себе? – терпеливо спросила она. – Я хочу снять нагар с твоей души.
– Мне надо отдохнуть перед вахтой, – сказал он, и Бану, скрывая улыбку, поднялась.
– А вот не приду больше, будешь жалеть? – спросила она на пороге.
– Нет, – сказал он. – Проку от тебя… Одни разговоры и нотации.
– В одном видишь прок, – Бану усмехнулась. – Погоди, еще поймешь…
В словах девушки Давлетша уловил скрытую угрозу, но не придал этому значения.
* * *
Иногда он задумывался о некрасивых женщинах. Приходилось ему видеть на работе и в городе, как самая обычная женщина, чаще худая, невзрачная, уверенно и независимо держится с мужчинами, благосклонно слушает и улыбается им, и Давлетша, пораженный, думал: «Ну, королева, честное слово! Сейчас махнет платочком – и все кинутся целовать ей ноги». И предполагал неожиданное: «А вдруг она не знает, что некрасива?» Но тут же его смущало, что к этой женщине тянутся мужчины, будто к жаркому костру. «Выходит, интересно с ней, – размышлял Давлетша. – Чем же берут такие? Умными разговорами, свежими новостями, или знают много?»
Сам он никогда не был знаком с некрасивыми женщинами. Они к нему не подходили, даже избегали. Бану – первая. Но не интересует ее Давлетша которого знают все, ей нужен какой-то другой, незнакомый, странный…
* * *
Теплоход, натужно работая двигателями, ночью вошел в устье Агидели, и огни на берегах сразу приблизились. Давлетше даже показалось, что едет он по широкой ночной улице.
Бану снова пришла к нему, будто к родственнику или другу. Он привлек ее к себе, она послушно прильнула к его груди, и на этом – Давлетша знал по опыту прошлых встреч – близость их кончалась.
Приближалась Уфа, и он думал, предпримет ли Бану попытки к тому, чтобы их встречи продолжались. Он смутно чувствовал, как понемногу привык видеть ее, говорить с ней. И сейчас он с любопытством проводил пальцами по длинной шее девушки, черным завиткам волос. Он трогал ее длинные смуглые руки, натыкался на смелый взгляд ее карих глаз, неотрывно наблюдавших его, и думал с испугом, что это девичье лицо, губы, шею, руки никто еще не целовал.
– Зачем ты теряешь время на меня? – в который раз спросил Давлетша. – Другая давно бы взяла с меня все, что ей надо, и не мучилась.
– И на другой день бросила, – засмеялась она. – Я так не хочу. Может, я в тебе разглядела то, чего в других нет. Или надеюсь разглядеть, оттого не тороплюсь.
Давлетша польщенно улыбнулся.
– Женить на себе хочешь? – догадался он.
– Разве свидетельство о браке связывает людей навечно?
Она медленно покачала головой.
* * *
Давлетша проводил девушку до ее каюты и поднялся на верхнюю палубу, чтобы подышать свежим воздухом и полюбоваться просторами ночной реки. Неожиданно он вспомнил, что там, на правом берегу, простираются огромные сосновые леса. Когда-то они гостили в этих краях у дяди. Еще он вспомнил, что их было четверо и четвертой была Римма, старшая сестра.
Он быстро, возбужденно зашагал по палубе, поражаясь не столько воспоминанию, сколько тому обстоятельству, что он до сих пор не вспоминал сестру. Римма дня не могла прожить без любимого братика, таскала его на своей спине и в лес, и на реку, не отставая от своих подруг. Когда он пошел в первый класс, Римма прилежно, вместо мамы, проверяла его тетрадки. В седьмом классе она, девочка-подросток, худенькая длиннорукая, длинноногая, слегла, и он, подчиняясь ее взглядам, проводил возле нее все ее последние дни. Она прижимала к себе любимого братика, оглядывала сухими, по-взрослому умными глазами, будто запоминала его образ навечно, чтобы унести с собой.
Когда обмывали Римму, он увидел ее голое худенькое тело уже не девочки, но еще и не девушки, и испытал острую недетскую жалость.
Теперь он вспомнил свою давнюю жалость к ней и, уже нервно шагая вдоль крашеных бортов и не глядя на реку и невидимые отсюда могучие сосновые боры, он вдруг понял, что жалость его была осознанная, из смутного предчувствия его, тогда мальчика, что злая судьба оборвала жизнь будущей красивой женщины, и он жалел то желтое худенькое тело, что не узнало расцвета плоти, любви и не оставило свое продолжение.
Еще одна мысль, шальная, нелепая, вошла занозой и будто застряла в мозгу. Ему стало тесно и жарко от этой мысли – хотелось встать на борт, сильно оттолкнуться ногами и уйти в прохладную глубину реки, чтобы плыть и плыть под звездами, не заботясь ни о чем…
…Выходит, его успела по-настоящему полюбить сестра, и через двадцать долгих лет ее любовь возродилась в этой неприметной курносой Бану? Но зачем?
Прохладный ночной ветерок обжег распаленное мыслями лицо Давлетши. «А затем, – догадался он. – Римма хотела дать то, чего не смогла дать безвольная, теряющаяся в малопонятной, пугающей ее жизни мать. Но не успела сестра…»
«А если б успела?..» – Он остановился посреди палубы и глубоко засунул руки в карманы брюк.
Он вспомнил Бану.
«Разглядела же… – медленно соображал он. – Не испугалась, не оттолкнула…»
Холодный ветер гулял по пустой палубе. Давлетша обнял себя за плечи, но не торопился спуститься в теплую каюту, боясь, что вместе с ознобом уйдут из него умные чистые мысли.
«Неужели… судьба?» – подумал он о Бану, и тут же посмеялся над собой: «Нашел сокровище! В толпе потеряешь и не найдешь».
* * *
Давлетша в эту ночь спал крепко. Проснувшись, он тщательно побрился и надел отутюженную форму. Он еще не знал, как распростится с Бану. В этой последней встрече все решит взгляд, слово, улыбка… Но Давлетша про себя решил, что уж в любом случае они останутся друзьями.
Теплоход подошел к причалу. Высыпавшие пассажиры, задрав головы, оглядывали родной город, лепившийся на высоких холмах, кричали и высматривали среди встречающих знакомые лица.
Полоска воды между теплоходом и причалом сужалась, суета на палубе росла, и Давлетша встал у трапа. Женщины бросали на него беглые рассеянные взгляды. Близость дома, ожидаемые хлопоты оттеснили праздные мысли, и Давлетша понимал, что он навсегда уходит из их жизни. Но и женщины, что стояли у борта, даже самые яркие и красивые, не волновали его, и он зорко высматривал среди них скромную фигурку Бану, ее курносое личико с отважным взглядом карих глаз. «Копуша!» – весело решил Давлетша, наблюдая, как на палубу выскакивают запоздавшие пассажиры с чемоданами.
…Опустела палуба, смолкла музыка, и Давлетша, растерянный, с поникшей головой, смотрел на пустеющий причал. «Сошла раньше, – тупо соображал он. – Не зря пугала. Ищи теперь в городе…»
Он спустился в машинное отделение и невесело подумал, что вот и ушла сладкая жизнь и настала новая и ему придется заняться извечным мужским делом: искать и искать ту единственную, родную, ради которой и стоит жить на этом белом свете.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Шамиль Хазиахметов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.