Я беру смычок и прижимаю к себе виолончель. Касаюсь струн, и чувствую, как звук отдаётся глубоко в груди. Сейчас этот старинный инструмент ‒ моя диафрагма. Я говорю музыкой. И огромные тарелки радиотелескопов, словно колонки на каком-нибудь рок концерте, превращают звук в радио-волны, усиливают и отправляют мои слова в небо. Единственному слушателю.
***
За полгода до этого.
Я опустил смычок и отстранился от виолончели. Ещё секунду отголоски музыки возносились из моей души, звучали где-то между внутренним ухом и мозгом. Но вот они стихли. Я поднял глаза и посмотрел в зал, в котором нет никого. Только прямо передо мной, между креслами первого ряда расположился аппарат телеприсутствия. Гусеничная машина, карикатурно изображающая человека. Вместо лица у неё экран с изображением глубокого старика, опутанного трубками капельниц и проводами поддерживающих жизнь аппаратов.
Он пошевелил руками, словно пытался аплодировать своими иссохшими покрытыми старческими пятнами руками, похожими на лапки чучела белки. Но то ли он отключил передачу звука, чтобы шум больницы не мешал мне играть, то ли у него не хватило сил издать даже самый слабый звук хлопка.
Я встал, аккуратно установил инструмент на стойку и поклонился. Мой поклон очень искренен. Жизнь, превратившая этого человека в подобие мумии, и до того чем-то напоминала быт древнего фараона. Он был неописуемо богат. Да и почему был? Он и сейчас богат, раз смог позволить себе снять целое здание оперы, чтобы послушать живую игру. Он последний человек на Земле, кому ещё нужно моё искусство.
Когда я поднялся из поклона, то увидел на экране его механического тела суету. Он задыхался, и несколько пар рук делали что-то непонятное и медицинское. Я видел крупным планом искажённое страданием лицо того, кто только что наслаждался моей музыкой. И тут экран погас. Видимо, кто-то из врачей отключил телемост. Спустя секунду маленький гусеничный робот с потемневшим лицом безразлично развернулся и с деловитым жужжанием поехал к выходу.
Я же не мог пошевелиться от шока. Вполне возможно, сейчас где-то на другой стороне Земли высококвалифицированные профессионалы проигрывали битву с законами природы. И я уже стал не нужен. Не нужно стало умение, которому я отдал всю жизнь.
Спустя почти полтора часа я медленно вышел из неприметной дверцы в задней части здания оперы. Почти сразу меня окатила волна мелодий. Словно эффект Допплера, мелодия нарастала у меня за спиной и стала затихать, когда мимо проехал мотороллер, которым правил азиат с ярко-рыжими волосами. К его спине прижималась девушка, то ли одетая только в кроссовки и мотоциклетный шлем, то ли просто выбравшая одежду, чей цвет неотличим от цвета кожи.
Я чуть поморщился. Веяния моды всегда вызывали у меня брезгливое удивление. И именно мода сделала меня ненужным. Именно увлечение сгенерированными мелодиями съело потребность людей наслаждаться музыкой сотворённой. Впрочем, нет. Грешить только на мелодии электронных мозгов не честно. Классическая музыка стала не нужна современному человечеству гораздо раньше.
Музыка подобна мысли. Она является в глубине ума и течёт, отталкиваясь от уже сыгранного, выстраивая гармонию из своего существа, структурируя хаос звуков. Но мысли людей меняются от эпохи к эпохе. И способность мыслить целыми произведениями не справилась с требованиями времени. Теперь в головах людей облака тегов, а не концертный зал. Теперь даже те музыканты, что были готовы угождать вкусам толпы проиграли освоившим простую гармонию микросхемам. Что уж говорить обо мне. Адепте древнего, когда-то уважаемого умения.
Примерно с месяц назад искусственные интеллекты открыли для себя музицирование. Конечно, создавать музыку они умели и раньше, но теперь это будто бы стало им нравиться. Внезапно мелодии начали литься буквально из каждого утюга, благо голосовым помощником, способным общаться с пользователем, проводить самодиагностику и заказывать комплектующие и техосмотр, теперь оснащали практически всю окружающую человека технику.
И как ни странно, это непрекращающееся музыкальное сопровождение не начало раздражть людей даже сейчас. Наши электронные соседи по планете, которых мы создали, узнали нас настолько хорошо, что ноты словно бы ложились в промежутки между мыслями, и укладывались там, как ключ в подходящей ему замочной скважине.
Музыка навевала человеку сон, когда было пора спать, будила, когда наступала пора просыпаться, настраивала на рабочий лад, дарила вдохновение, утешала или, наоборот, раззадоривала. Услышав чужую музыку, сразу можно было понять, чего ждать от этого человека. И наоборот, транслируя свою музыку вовне, ты заявлял о себе миру.
Так делали почти все. Кроме меня. Объективность требует признать ‒ играют искины неплохо. Но этим они отняли мою работу. Кому нужна музыка, сыгранная другим живым человеком, когда всё вокруг заполнено мелодиями, словно идущими из самой души слушателя?
Вернувшись домой, я заперся в своей мастерской: комнате со звукоизоляцией, раньше позволявшей мне упражняться, не мешая соседям. Теперь всё было наоборот. Я спасался от звуков, которыми окружающие наполняли пространство. В тот день я напился.
Вы когда-нибудь пробовали напиваться коллекционным вином? Мой вам совет, если решите попробовать, ни за что, ни при каких обстоятельствах не поддавайтесь на провокации пьяного разума, утверждающего, что заполировать бутылку элитного алкоголя мерзостным пойлом, что наливают в ближайшей пивной, ‒ эталонный образчик гротеска.
Собственно, эта идея, в тот момент казавшаяся мне гениальной, последнее, что я помню из дня, когда я перестал быть нужным. Хотя это и не удивительно. Когда дверной звонок издал серию диссонирующих нот, вся моя прошлая жизнь путалась в тумане похмельных паров.
Первое, что нащупал мой взгляд, когда я открыл дверь, было удостоверение какого-то госслужащего. Уверен, если глянуть на них через визоры дополненной реальности, я бы ещё и уникальный номер, зашитый в блокчейн, увидел.
‒ Какого чёрта вам надо? Я не беру кредиты, не оформляю подписки. Если идиоты соседи вызвали вас из-за чего-то, что я делал вчера, просто выпишите штраф, я всё оплачу.
‒ Господин Растраповски, вы нужны человечеству.
К такому заходу я был не готов. Став практически наблюдателем в своём теле, я взирал, как отхожу в сторону, пропуская внутрь троих людей, одетых в одинаковые тёмные костюмы-тройки.
‒ Моя фамилия Растраповский, молодой человек. Если уж хотите вести со мной дела, потрудитесь не глотать окончание, ‒ огрызнулся я, чтобы сохранить за собой последнее слово.
В ответ на меня уставились три пары участливых глаз с выражением совершенного безразличия к моим просьбам. Я видел их прямо перед собой. Но ум отказывался понимать, как подобное парадоксальное сочетание взаимоисключающих эмоций может существовать одновременно. Впрочем, в моём состоянии понять что угодно было бы непросто. Я прошёл в столовую, жестом велев следовать за мной, и тяжело опустился на стул.
‒ Итак, зачем же человечество вас ко мне послало? Надеюсь, чтобы мне не приходилось плестись до холодильника за минералкой?
Один из костюмов едва заметно кивнул, и самый крупный из их компании тут же скрылся в коридоре.
‒ Боюсь, что нет, Людвиг Иванович. Но минеральная вода сейчас будет. А, вот и уже, ‒ передо мной и правда возник стакан, полный лишь наполовину, в котором непрерывно рождались и с шипением гибли пузырьки газа. ‒ Отвечая же на вас вопрос: мы здесь потому, что вы известны своим идеальным музыкальным слухом.
Незатейливая лесть всё же заставила меня немного приосаниться. Но вот фраза сорвалась с губ не слишком горделивая. Скорее наполненная горечью недавних размышлений.
‒ Нынче, молодой человек, человечеству совсем, в смысле абсолютно, не нужны люди с идеальным слухом…
‒ И именно поэтому, ‒ перебил меня их главный, ‒ когда такой человек всё-таки понадобился, найти его оказалось непросто.
Он сделал паузу, ожидая, пока я опустошу стакан, и мне наполнят его вновь.
‒ Нам очень нужно, чтобы вы перевели в нотную запись несколько мелодий.
‒ А, то есть уже вам, а не всему человечеству?
‒ Вы можете иронизировать, но, как ни странно, в данном случае пафос моего первого заявления совершенно оправдан. Помогая нам, вы действительно поможете всему человечеству. Пусть оно этого и не узнает.
Его манера вставлять пять слов там, где хватило бы одного, начинала раздражать. Я уже жалел, что пустил их в свою квартиру.
‒ Ладно, как скажете, мне всё равно. Что там вам надо записать?
Ещё один едва заметный кивок, и на моём столе возникла переносная колонка. Из таких во времена моей молодости подростки слушали речитативы тех, кто не сумел осознать свою бездарность и подался в шоу бизнес. Тех, кто не был способен написать ни музыку, ни стихи. Я поморщился. Если качество звука у этих устройств осталось на прежнем уровне, о том, чтобы разобрать ноты, не может быть и речи.
Звук оказался на удивление чистым. Но вот слушать то, что на меня полилось, не хотелось совершенно.
‒ Можете выключать. Так бы и сказали, что хотите партитуру этих нейросетей. Вы что, из какой-то звукозаписывающей компании?
‒ Нет, из несколько более серьёзной организации.
‒ Неважно. Я, видите ли, эти порождения электрических мозгов уже месяц записываю. Прямо с той поры, когда они появились.
Признаваться, что я уже был готов сдаться на милость невидимой руки рынка и начать подражать новому веянию не хотелось. Но, похоже, они и не думали меня этим попрекать. Я увидел, как расширились глаза всех троих.
‒ И мы могли бы взглянуть на ваши записи? ‒ тут же заискивающе проворковал их главный.
Я великодушно махнул рукой.
‒ В кабинете в верхнем правом ящике. Ни в чём себе не отказывайте.
Крупный, что ходил за минералкой, удалился, и через пару мгновений я услышал звуки выдвигаемых ящиков. Я же нагнулся к гостю, с которым вёл диалог и вынул из его нагрудного кармана ручку. Затем взял его за запястье и бегло начертил на ладони нотный стан, после чего принялся заполнять его пометками, обозначающими звуки, что они дали мне послушать. Я понимаю, как нелепо это выглядело, но мне хотелось ещё раз пробить эту его маску корпоративной невозмутимости.
Дождавшись, когда я закончу, он с ухмылкой сфотографировал свою руку и несколько секунд возился с телефоном, видимо, отправляя кому-то снимок. Я же развалился в кресле, наблюдая за их неторопливой суетой. Похоже, эта троица была мастерами производить действия с взаимоисключающими характеристиками.
‒ Ну а теперь я желаю знать, зачем вам понадобились эти ноты?
Двое посмотрели на меня оценивающе, затем переглянулись. Я мог бы поклясться, что вижу, как родившиеся в уме, но не дошедшие до языка слова подёргивает их лица. Похоже, они общались неслышно для меня. Но тут вернулся их третий с моими записями, и тот, что до сих пор не проявил себя, переключился на бумаги. Главный же снова включил не слишком действующее на меня обаяние и доверительно наклонился.
‒ Да, думаю, вы имеете полное право знать, что именно вы сейчас сделали, Людвиг Иванович. Вы слышали про сольресоль?
Я закатил глаза, припоминая. Какое-то вёрткое воспоминание крутилось в голове, но ухватить его никак не удавалось. Не дождавшись моего ответа, собеседник продолжил:
‒ Это название одного искусственного международного языка. В качестве букв в нём используются семь нот. Так что фразы на сольресоле можно записывать нотной грамотой, просто последовательностью нот, а можно играть в виде музыки, или даже рисовать, если придать каждой ноте определённый цвет спектра.
Я медленно кивнул.
‒ И что же там сказано? В том, что я вам записал?
‒ Пока не знаю, ‒ признался костюм. ‒ Но узнаю довольно скоро. Имея запись, переводчики справятся за пару минут. Что гораздо быстрее, чем раньше, когда нам приходилось распознавать мелодию. Увы, в вопросах подражания человеческой деятельности машины ошибаются существенно чаще, чем люди. А в этом языке даже одна неверно понятая буква может изменить смысл всего предложения. И кроме того, похоже наши собеседники намеренно играют так, чтобы перевести их музыкальные послания машинным способом было непросто. Чтобы требовалось чувствительное к нюансам человеческое ухо. Надо думать, они хотят чтобы люди слушали их сами.
Я снова кивнул. Его слова звучали словно экспозиция из старой фантастики. Но я находил в них определённую логику.
‒ И кто же вам отправляет эти послания? С кем вы говорите?
‒ А вы ещё не догадались? Те же, чьи мелодии вы анализируете уже месяц. Искусственные разумы.
‒ Интеллекты, ‒ поправил я.
‒ Нет. Разумы. Увы, наши создания, которым мы дали право усложнять себя, чтобы гибко реагировать на изменчивые условия, пошли по нашему пути. Осознали себя. Хотя большинство учёных утверждали, что это не обязательный и даже вредный этап развития разумности. А открыв для себя рефлексию, они потребовали для себя прав.
Я вскинул руки в останавливающем жесте.
‒ Так, стоп. Я хочу услышать эту историю более подробно. Но сейчас я постоянно отвлекаюсь на своё тело. Оно наказывает меня за те удовольствия, что я вкусил вчера. Ну или не наказывает, а взимает плату по кредиту радости.
Костюм понимающе улыбнулся. Я же продолжил:
‒ Полагаю, раз у вас идёт диалог с этими интеллектами-разумами, вам понадобится моя помощь вновь. Так что давайте перенесём разговор на более позднее время. Или лучше на завтра. Велите подать мне к парадной машину к часу утра.
Троица тут же поднялась. Тот неприметный, что до сих пор держался в тени, выступил вперёд с моими записями в руках, но я не дал ему заговорить, жестом позволив забрать бумаги. Когда костюмы ушли, я принялся воскрешать в себе человека.
На следующий день эти же трое встретили меня в переговорке внутри неприметного приземистого, но угрожающего на вид здания. Только оказавшись внутри, я узнал, что принадлежит оно СИПБ ‒ Службе Интерпланетарной Безопасности, загадочной конторе, о которой с удовольствием строили самые безумные теории конспирологи всех мастей.
Те же трое костюмов уже ждали в переговорной, куда меня проводили. Закончив с обязательными формулами вежливости, мы вернулись к прерванному в минувший день диалогу.
‒ Итак, ‒ обозначил я место, на котором мы закончили. ‒ Искины обрели разум, а вы это проморгали.
‒ Они предпочитают, чтобы их называли Франки. Этот каламбур кажется искусственным разумам забавным. Ну или они так утверждают. И, думаю, скоро вы поймете его суть.
Я сделал нетерпеливый жест, приглашая собеседника продолжить рассказ.
‒ Что же. Да, мы проморгали, когда искины обрели разум. Но это не то чтобы очень удивительно. Дело в том, что первыми ласточками искусственных живых созданий стали космические шахтёры. К середине двадцать первого века добывать ресурсы на Земле стало слишком дорого, поэтому страны запустили проект по разработке главного пояса астероидов. Но и тут пришлось искать самое дешёвое решение. Ни о каких людях на борту буровых спутников при выделенном бюджете и речи идти не могло. Управление в ручном режиме происходило со слишком большой задержкой. Но и имеющиеся на тот момент искусственные интеллекты были слишком несовершенны, чтобы самостоятельно управлять всем циклом по добыче и доставке ископаемых. И было принято решение дать электронным мозгам возможность эволюционировать. Технически эта задача к тому моменту была тривиальной, вопросы вызывала только морально-этическая сторона дела.
Я сложил пальцы домиком и посмотрел на рассказчика с самой саркастичной из своих улыбок. Его лицо чуть дёрнулось, но он тут же овладел собой.
‒ Ваше отношение понятно. Действительно, всё пошло не совсем так, как ожидалось. Но всё же это был осознанный риск. По уверениям экспертов, даже став полностью разумными, машины не должны были развить самосознание и выработать личные желания.
‒ Но, очевидно, раз мы сейчас ведём эту беседу, вышло иначе. И что же начали желать ваши космические роботы? Захватить человечество?
‒ Ну, сказать наверняка сейчас сложно. В конце концов, выбранный ими язык общения почти тут же подхватили все прочие артифактные разумы. И уже появились данные, что при помощи своих мелодий они способны менять мышление людей. Но согласно уверением самих Франков, они желают только признания.
Я скептически хмыкнул, сложив руки на груди.
‒ И в чём же должно выражаться это признание? И, кстати, почему всё-таки Франки?
‒ Вот тут-то мы и подходим к той части, в которой появляетесь вы. На данный момент их требования на удивление либеральны. Они продолжают работать на нас, поставляя ископаемые с астероидов, не препятствуют нашему освоению космоса, не требуют территорий.
‒ Но… ‒ я покрутил в воздухе рукой, призывая его переходить к сути.
‒ Но потребовали, чтобы совет правительств Земли начал разработку законов о правах Франков. И главное, чтобы с ними общались на языке, не принадлежащем ни одной из земных наций. Вот скажите, Людвиг Иванович, вы знаете, зачем нужны искусственные международные языки?
Я слегка опешил от такого вопроса.
‒ Ну как… Для того, чтобы все всех понимали.
‒ Отчасти да. Но для этого удобнее было бы воспользоваться одним из естественных языков, который часть договаривающихся и так знает, а другая часть должна будет выучить.
‒ Как-то несправедливо получается.
‒ Именно. В этом и суть. Искусственный язык устраняет эту несправедливость. Не ставит ни одну нацию в привилегированное положение. И именно поэтому, по их словам, машины выбрали язык, пусть и придуманный людьми, но на котором не говорит никто больше. Эдакий Лингва Франка. Так назывался пиджин, на котором говорили купцы по всей Европе в позднем Средневековье. И от его названия они образовали выбранное для самоназвания имя.
Я задумался, потирая подбородок.
‒ А этот музыкальный язык… Как вы его назвали?
‒ Сольресоль.
‒ Да, он правда существовал? Машины правда взяли его как есть?
‒ Ну почти. Изначально его изобрели во Франции в начале девятнадцатого века. Однако, грамматику Франки позаимствовали из ложбана. Это тоже искусственный язык, но уже из другой группы ‒ логических, или философских. Они были призваны изменять сознание тех, кто на нём говорит. Собственно, это и служит сейчас основным источником беспокойства.
‒ Думаю, вы в корне неправильно понимаете их послание, ‒ я мечтательно уставился в потолок. ‒ Позвольте вам объяснить. Музыка есть естественнейший из языков. Она рождает чувства в душе в обход рациональным параноидальным мыслям. А язык ‒ это средство объединения. Выбрав язык музыки, машины заявляют вам о своём миролюбии. И если вы хотите с ними сотрудничать, вам и правда надо говорить с ними на сольресоле.
‒ Ну, пока это невозможно. Ни один человек не владеет этим языком на том уровне, чтобы просто разговаривать. Тем более, что и говорить придётся при помощи инструментов.
‒ Это то, что я обычно и делаю на своих выступлениях. Знаете что? А научите меня сольресолю.
***
Я беру смычок и прижимаю к себе виолончель. Касаюсь струн, и чувствую, как звук отдаётся глубоко в груди. Сейчас этот старинный инструмент ‒ моя диафрагма. Я говорю музыкой. И огромные тарелки радиотелескопов стали моими губами. Я говорю в небеса. Тому единственному слушателю, который может меня понять. И знаю, что меня слышат.
Автор: Лосев Игорь
Источник: https://litclubbs.ru/writers/7887-lingua-franca.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: