Православные священники и верующие в России сначала относились к чаю с недоверием, а отдельные христиане воздерживаются от его употребления до сих пор.
В XVIII веке чай был доступен лишь светской элите, но некоторые священнослужители пробовали этот напиток, приходя в гости к их зажиточным прихожанам. Тогда же в среде духовенства чай стали воспринимать как постный продукт, что сильно помогло его распространению среди православных. Чай пили в том числе в первый день Великого поста — в «чистый понедельник».
По тому, какой из горячих напитков предпочитали священнослужители, в первой половине XIX века даже можно было определить, как высоко эти люди расположены в иерархии Церкви. Недорогой сбитень для семинаристов, кофе для глав приходов, чай для выпускников семинарии — на такое распределение указывают исследователи. Выходит, что чай был ровно посередине.
А православные паломники нередко брали с собой очень большие самовары: путь предстоял неблизкий, и чай был очень кстати.
Церковные лавки стали торговать чаем и сахаром к концу позапрошлого столетия. Прихрамовые территории даже иногда сдавали под чайные склады и магазины. Вспоминают и случай «обеления» дохода церкви при помощи чая. При монастыре, где жил архиепископ Тобольский и Сибирский, по воспоминаниям современника, «находилась кафедральная лавка, достаточно снабжённая разной бакалеей. Желающий сделать “принос” приобретал что-нибудь непременно в этой лавке, например фунт чаю, сахар, вино и т. п., и отправлялся в “приемную”. Поступивший сюда “принос” возвращался обратно в лавку, опять продавался и снова возвращался». Когда схема вскрылась, архиепископа перевели в другую епархию по решению Святейшего Синода.
Раскол, поделивший церковь на представителей старого и нового обряда, тоже отразился на отношениях православных с чаем. Русская церковь, обновлённая патриархом Никоном ещё в XVII веке, постепенно полюбила чай, что нашло отражение даже в живописи (картины Василия Перова, Алексея Корзухина и других), а вот старообрядцы видели — а некоторые до сих пор видят — в чае что-то «от лукавого».
С востока — а чай пришёл на Русь именно оттуда — когда-то пришло и татаро-монгольское иго. Староверы прозвали чай «басурманским зельем», да и к кофе относились негативно. Кофе ассоциировался у старообрядцев с инноватором и борцом с бородами Петром Великим — возможно, самым нелюбимым русским царём в этой среде.
Староверы и дальше пили взвары, не называя их «тизанами», а про чай, кофе и табак говорилось: «Аще кто от православных християн дерзнет пити чай, сей отчается самого Господа Бога и да будет предан трижды анафеме… Аще кто от православных християн дерзнет пити кофей, в том человеке будет ков и лукавство и да будет предан анафеме четырежды. Аще кто от православных християн дерзнет пити табак, той да будет предан анафеме семижды».
Греховность чаепития объяснялась так: «чай был проклят Всевышним потому, что посеян Сатаной»; «не поклонился Христу во время Его распятия», «идет против Бога»; «перед концом света чай, хмель и табак привлекут к Сатане людские души». В сахар же, если верить старообрядческим текстами, добавляли молотые кости с кровью, «которыя собирают в поле, зря, какая попадется: лошадиная, кошачья и собачья». Про самовар говорили: «шипящий змей — перед концом света на столах сипеть будет».
Историк чая Иван Соколов даже указывает на старообрядческие перстни с двумя чертями, пьющими чай. А на Соборе старообрядцев 1909 года чаепитие и вовсе окрестили «грехом сластолюбия».
Всё это не мешало старообрядцам, умелым предпринимателям в том числе и в индустрии гостеприимства, подавать первоклассный чай в своих трактирах — который сами же владельцы заведения могли обходить за версту. К слову, для курящих в этих трактирах создавали отдельную комнату, тоже в силу религиозных ограничений.
Чай зимой, в том числе в Рождество, особенно помогает верующим. По данным историков, чай раньше заедали хлебом вскоре после рождественской службы: так можно было и согреться, и наесться, и при этом не нарушить правил поста. Чай пили и во время трапез ряженых на Святки, а сейчас этот же напиток — помощник православных во время крещенских купаний в январе.
Традиции христианских чаепитий хорошо описаны у Ивана Шмелёва, к книге которого «Лето господне» мы возвращаемся снова и снова как к достоверному описанию русского быта позапрошлого и начала прошлого веков.
«В Сочельник обеда не полагается, а только чаёк с сайкой и маковой подковкой… На столе в передней стоны закусочных тарелок, “рождественских”, в голубой каёмке… На окне стоят зелёные четверти “очищенной”, — подносить народу, как поздравлять с Праздником придут. В зале — парадный стол, ещё пустынный, скатерть одна камчатная. У изразцовой печи, пышет от неё, не дотронуться, — тоже стол, карточный-раскрытый, — закусочный: завтра много наедет поздравителей. Елку еще не внесли: она, мёрзлая, пока еще в высоких сенях, только после всеношной её впустят».
Православные священники и верующие в России сначала относились к чаю с недоверием, а отдельные христиане воздерживаются от его употребления до сих пор.
В XVIII веке чай был доступен лишь светской элите, но некоторые священнослужители пробовали этот напиток, приходя в гости к их зажиточным прихожанам. Тогда же в среде духовенства чай стали воспринимать как постный продукт, что сильно помогло его распространению в русской церкви. Чай пили в том числе в первый день Великого поста — в «чистый понедельник».
Позднее, в первой половине XIX века, по тому, какой горячий напиток предпочитали — вернее могли себе позволить — различные представители духовного сословия, можно было понять, как высоко они в церковной иерархии. Семинаристы, еще не допущенные к служению, часто ограничивались недорогим сбитнем; главы церковных приходов пили в основном кофе; а на столе тех, кто уже выпустился из семинарии, но еще не стал церковным начальником серьезного уровня, часто стоял чай. Таким образом, с точки зрения статуса чай оказывался где-то посередине, хотя никаких формальных предписаний и правил на этот счет не закрепляли: социальная лестница напитков сложилась сама собой.
Ближе к концу позапрошлого века многие церковные лавки уже активно торговали чаем и сахаром. Некоторые церкви сдавали прихрамовые территории под чайные склады и магазины за достойную плату. Писали даже о случае «обеления» церковного дохода через чай: в коррупционной схеме, по словам современника, был замешан архиепископ Тобольский и Сибирский. При монастыре, где жил архиепископ, «находилась кафедральная лавка, достаточно снабженная разной бакалеей. Желающий сделать “принос” приобретал что-нибудь непременно в этой лавке, например фунт чаю, сахар, вино и т. п., и отправлялся в “приемную”. Поступивший сюда “принос” возвращался обратно в лавку, опять продавался и снова возвращался». Когда об этой схеме стало известно, глава Святейшего Синода перенаправил иерарха в другую епархию.
Отразился на отношении к чаю и церковный раскол XVII века. Если обновленная русская церковь постепенно полюбила чай не меньше русского купечества, староверы восприняли его гораздо хуже — и некоторые, пусть их и осталось не так много, придерживаются той же позиции в наше время.
Чай пришел на Русь из далеких восточных земель, в представлении многих — из той же части света, откуда на Русь пришло татаро-монгольское иго. Старообрядцы называли чай «басурманским зельем». Доставалось и кофе: любимый напиток петербургских чиновников сторонники старой веры справедливо связывали с основателем города Петром Великим и, как и все петровское, осуждали.
Староверы продолжали пить взвары, а про чай, кофе и табак говорилось так: «Аще кто от православных християн дерзнет пити чай, сей отчается самого Господа Бога и да будет предан трижды анафеме… Аще кто от православных християн дерзнет пити кофей, в том человеке будет ков и лукавство и да будет предан анафеме четырежды. Аще кто от православных християн дерзнет пити табак, той да будет предан анафеме семижды».
Греховность чаепития старообрядцы объясняли так: «чай был проклят Всевышним потому, что посеян Сатаной»; «не поклонился Христу во время Его распятия», «идет против Бога»; «перед концом света чай, хмель и табак привлекут к Сатане людские души». В сахар же, считали авторы старообрядческих текстов, добавляли молотые кости с кровью, «которыя собирают в поле, зря, какая попадется: лошадиная, кошачья и собачья». Про самовар утверждали: «шипящий змей — перед концом света на столах сипеть будет». Историк чая Иван Соколов упоминает о старообрядческих перстнях с двумя чертями, пьющими чай.
Более того, на Соборе старообрядцев 1909 года чаепитие назвали «грехом сластолюбия». Впрочем, строгого наказания — отлучения от церкви — за это не было предусмотрено.
В старообрядческих трактирах, однако, чай подавали первоклассный. Заведения староверов в целом отличались качеством и надежностью, и чай не составлял исключения, хотя сами владельцы могли его не только не употреблять, но и показательно сторониться. То же, кстати, можно сказать о табакокурении: в трактирах старообрядцев часто запрещали курить (это табу тоже было религиозным), но для курящих создавали отдельную комнатку, куда часто набивалась толпа и покашливала в клубах дыма.