В семнадцать лет Ася опозорила семью, — оказалась вдруг беременной без всякого даже намека на присутствие в её жизни мужа! Вот так вот явилась домой и заявила матери и бабушке, — ребенок, мол, будет! Возможно, они бы восприняли это иначе, не исключено, что это бы ей даже простили, то есть так или иначе, но приняли бы, если бы она горько плакала, каялась, умоляла о прощении и обещала бы что больше никогда, ничего, ни с кем, только поймите и простите! Но Ася оказалась совершенно невероятной нахалкой, и на изумленные возгласы родных матери и бабушки заявила:
— А что такого? По-моему, в нашей семье так принято, — размножаться без всякого присутствия мужчин! Так что традиция не нарушена, никакого позора я не вижу!
— Что?! — генеральским басом загрохотала бабушка Валентина Борисовна.
— Что ты говоришь, Анастасия?! — грозным баритоном перевела внучке бабушкин вопрос мама, Евгения Борисовна.
— Правду я говорю, и ничего, кроме правды, — стараясь говорить как можно спокойнее и своим нормальным голосом ответила дочка и внучка, — Где твой отец, мама? А твой, бабушка? Про своего я даже не спрашиваю, — это, видимо, тот самый вездесущий Борис! — указала она на портрет пра-прадедушки, незыблемо висящий на стене, — Интересно, как это он умудрился стать отцом всем нам?
Этого стерпеть было уже нельзя:
— Вон из дома! — вдруг уже почти спокойно, но всё ещё басом, и налившись свекольной краснотой скомандовала бабушка, — Такое выслушивать мы уже не можем! Оскорбление всего рода, оскорбление нашей семьи, которая всегда отличалась именно безупречным поведением и твердыми моральными принципами! Оскорбление того, благодаря кому ты жива!
— Ну и провалитесь со своими принципами! — Ася отошла в выделенный для неё угол, так как своей, отдельной комнаты у неё не было, и начала трясущимися руками собирать свои вещи.
— Евгения, посмотри, чтобы она чего лишнего не взяла. От нее ожидать чего угодно можно, — велела бабушка.
— Анастасия, я не понимаю, что ты затеяла? — спросила мать.
— Я затеяла уйти из дома, как велит мне бабушка, — объяснила Ася, — Я же привыкла во всем слушаться бабушку. И тебя тоже, — ведь и ты меня выгоняешь? Вот я и ухожу. И мой ребенок не будет Борисовичем! И очень надеюсь, что он будет мальчиком. Потому что женщины в нашей семье какие-то все неудачные! Бабушка, проверять будешь, что я взяла? Вот, две футболки, джинсы, конспекты, все свое, твоего ничего, не волнуйся! — она показала бабушке свою сумку, — Да и за это могу деньги вернуть, когда заработаю. Или когда декретные получу. Ваше доброе имя вернуть не могу, уж извините, хотя бы потому, что не знаю, как оно выглядит! — она резким рывком застегнула молнию на своей сумке, сдёрнула с вешалки куртку, и, не надевая её, вышла из квартиры, оставив ключ на тумбочке...
Вот так младшая представительница их семьи ушла из дома, а две женщины, пожилая и помоложе, переглянулись.
— Ну вот, я же говорила, что добром все это не кончится! — вздохнула Валентина Борисовна.
— Я не понимаю, мама, я не понимаю... Что происходит, почему? Мы воспитывали ее так же, как были воспитаны сами, почему она выросла такой циничной? Почему она так поступила? То есть ладно — поступила, но почему она так говорит? Это ужасно, мама, — стонала Евгения Борисовна, сжав ладонями виски.
— Ужасно, дочка, — согласилась Валентина Борисовна, — Я сама не знаю, что всё это значит. Вот как мамы не стало, так все и посыпалось в нашей семье. Но я такого от Анастасии не ожидала, если честно!
— Я тоже не ожидала, — вздохнула Евгения Борисовна, — И я не знаю, что делать дальше, как действовать...
— А как мы можем действовать? Мы сделали, что смогли, — мы ее вырастили. Да, на свою голову, вырастили из рук вон плохо, она ушла из дома, и вовсе не потому, что мы ее выгнали, не потому, что мы такие звери! Мы совсем не звери, никто бы никого не выгнал! Я так сказала не за ее беременность, Бог с ней, а за те подлые оскорбление в мой адрес, в твой, Женя!... Нет, я больше не могу, пойду прилягу, давление, наверное, запредельное...
— Да ты что, мамочка! Давай-ка измерим и выпьем таблетки! Я тоже выпью, кажется, она и меня буквально убила своими высказываниями. Как можно было такого ожидать? И ты знаешь, мамочка, я даже рада, что бабушки нет, что она этого не слышит, — она посмотрела на портрет Александры Борисовны, стоящий на столе.
— Ты уверена, что она не слышит? Мне кажется, что мамочка до сих пор в курсе всех наших дел, и даже принимает какое-то посильное участие в нашей жизни. И надеюсь только на то, что именно она поможет нам в этой дикой ситуации.
— Разве можно здесь чем-нибудь помочь? Страшные слова сказаны, и обратно их не заберёшь... Мы их никогда не забудем, я, по крайней мере, точно не забуду! А раз она так сказала, значит, она всю жизнь, по крайней мере всю сознательную жизнь, именно так и думала! Ведь это же страшно, мама, как она могла? Права была бабушка, права, что-то не так с нашей Анастасией! С самого детства не так... Ой, прости, мама, не буду тебя больше расстраивать этими словами! Пойдем же в спальню, давление измеришь, лекарство примешь, и ляжешь полежишь. Я уверена, что Аська скоро вернется и попросит прощения...
Виновница «дикой ситуации» вышла из парадной родного дома, растерянно оглянулась... Здесь она прожила всю жизнь, в этом дворике гуляла совсем малышкой под присмотром бабушки или прабабушки, а когда стала чуть постарше, ее стали отпускать одну, но кто-нибудь обязательно присматривал за ней в окно... Как раз напротив их окна когда-то стояла большая, какая-то нелепая деревянная беседка, потом ее снесли, — вот жаль было! Хоть она и была неудобной, и совершенно непонятно, как в ней можно было вести какие-то беседы, но они с девочками часто играли в ней, это был их дом... Потом на месте беседки поставили горку, через несколько лет и ее снесли, теперь здесь качели, на которых Ася уже не качалась, потому что выросла... Многое изменилось за те семнадцать лет, что она жила здесь! А теперь, значит, это уже не ее двор, и она здесь никогда больше не появится, и коляску со своим ребенком в тени этого куста сирени не поставит!
Но это ладно, это можно пережить! Надо думать, куда она пойдет сейчас. Ася положила руку на свой пока еще плоский живот, мысленно сказала: «Спокойно, спокойно, все хорошо будет, ты, главное, мальчиком родись! Слышал ведь, — женщины в нашем роду все какие-то странные». Говорила она это своему будущему ребенку, который пока еще вел себя спокойно, — четвертый месяц, и она даже сама не знает, шевелится ли он, или это что-то другое, газы, например. Она специально дотянула и не рассказала раньше о своём состоянии ни маме, ни бабушке, — знала, что они погонят на аборт. А она этого ни в коем случае не хотела! Хотя хотела ли ребенка — точно сказать не могла, потому что понимала, что никому этот ребёнок не нужен, кроме нее. «Но мне-то ты нужен! — сказала она тому, кто поселился у неё внутри, — По крайней мере ты мне помог избавиться от всего этого», — она оглянулась на свой дом, посмотрела на третий этаж, на свои окна... Ей вслед никто не смотрел, понятное дело, — зачем им? «Сидят, наверное, рассуждают, какая я выросла ужасная, и что теперь со всем этим делать! Ну и пусть обсуждают, что им остается, сделать они ничего уже не могут, будут просто жить себе и жить, думая о том, как обойдутся со мной после того, как я вернусь просить прощения и каяться. А я не вернусь! Я счастлива, что ушла из этого дома!», — она поздоровалась с соседкой, возвращающейся из магазина с сумкой, и быстро пошла прочь, — не хватало еще ей разговаривать с кем-то из прежних знакомых! И без того все узнают. Навряд ли мама с бабушкой будут делиться с кем-то происходящим в их семье «позором», но дом-то у них старый, он как старая деревня, — все в курсе всего.
Ася закинула сумку на плечо, усмехнулась, вдруг подумав: «Вот интересно, а как мама в свое время заявилась домой и сообщила бабушке и прабабушке о том, что она беременна? Что сделали они? Из дома её явно не выгнали, но как они отреагировали?». Ася тряхнула головой, отгоняя эти мысли, — не было ей больше дела до того, как кто на что отреагировал! Она идет навстречу своей новой жизни, может, не очень счастливой, но уж во всяком случае не такой, какая была у всех женщин ее семьи!
Семья у них и правда была странная. Когда Ася родилась, у нее были не только мама и бабушка, но и прабабушка Александра Борисовна, но ни отцов, ни дедов не было, — казалось, порог их квартиры и вовсе никогда не переступал ни один мужчина, кроме разве что основателя этого «бабьего царства», отца Александры, Бориса Михайловича, и получившего квартиру в этом новом «сталинском» доме за особые заслуги перед родиной. Но теперь и его самого, и те заслуги уже никто и не помнил, — кроме разве что членов семьи.
Александра Борисовна в семье считалась чуть ли не святой, во всяком случае точно святыней! И не только из-за своего возраста, хотя родилась она в какие-то незапамятные времена, — в двадцатые годы прошлого века. Но уважения она заслуживала уже и по праву рождения, — была дочерью прославленного революционера, о котором даже в книгах писали! И была носительницей памяти о своем известном отце. «Ты должна гордиться своим великим предком!», — с детства внушали Асе, и показывали на портрет этого самого Бориса Михайловича, ее прапрадеда. Ася гордилась, — ведь далеко не у всякого есть такой знаменитый предок! А она не только слышала о нем с раннего детства, но и могла даже прикоснуться к нему... то есть не буквально к нему, конечно, но к истории его жизни, — через его дочь, свою прабабушку, дорогую Александру Борисовну.
Ею тоже можно было гордиться! Уж она-то не посрамила имени своего знаменитого отца, — всю жизнь была примером для всех. «Ты не представляешь, сколько пришлось ей пережить! — говорила бабушка, с ужасом округляя глаза, — Твоя прабабушка, моя мамочка, была необыкновенным человеком!». Тут тоже не поспоришь, — она действительно была необыкновенная! В войну, совсем молодой, была связисткой, имела ранения, награды... И в самом конце войны родила дочку Валентину, — без всякого замужества, что, в общем-то, можно было объяснить тем, что ведь война была, не до свадеб, не до оформления отношений! Странным может показаться только то, что отчество своей дочери она дала по своему отцу, — Борисовна... Хотя неизвестно, может быть и был какой-то Борис, который стал отцом бабушки, но так и не стал Асиным прадедом? Были какие-то смутные слухи о его гибели, чуть ли не в последний день войны, но никаких фотографий или документов о том, что некий Борис, отец Валентины, существовал на свете, не было. Но опозоренной себя прабабушка, естественно, не считала ни минуты, — напротив, она могла даже гордиться собой! Как бы там ни было, но она воевала, и после войны тоже не сидела без дела, — окончила педагогический институт, в который поступила еще до войны, стала учительницей, примером для своих учеников. И наличие у нее ребёнка, являющегося, строго говоря, внебрачным, никого особо не задевало.
Как и то, что Валентина Борисовна, уже взрослой и тоже уважаемой женщиной, родила дочь Евгению. Замужем она, правда, была, но очень недолго, и никаких сведений о своем дедушке до Аси не дошло. И мама тоже почему-то была Борисовной! Почему? Кто ж знает... Возможно, конечно, что всем женщинам в их роду встречались мужчины только с этим славным именем, — бывает, наверно! Но в точности Ася этого знать не могла, потому что даже вопросы такие считались неприличными и пресекались на корню! Пока Ася была маленькой, они часто у нее возникали: «Почему у других детей есть папы, а у нее нет? Куда делись ее дедушки? Почему у них одни женщины в семье?». Как-то раз она спросила об этом при прабабушке Александре Борисовне, и та громогласно возмутилась:
— Ну вы слышите, что происходит? Ребенка пяти лет интересуют такие вопросы! Это недопустимо, по-моему. Я не понимаю, куда ты смотришь, Евгения? Подумай о том, кто у тебя растет!
— Что ты, бабулечка? — испуганно сказала Евгения Борисовна, — Она просто маленькая, вот и задаёт такие вопросы, не понимая их смысла! Я думаю, что это пройдет.
— Это и начинаться не должно! Именно с таких вопросов и начинаются всякие безобразия.
В общем, отчитаны были и мама, и сама Ася на все корки, как говорится! Ася поняла, что такие вопросы задавать не надо ни маме, ни, тем более, прабабушке, — и больше не задавала! Да даже и не думала об этом, — какая разница? Разве ей нужны какие-то папы? Вполне хватает тех, кто есть... Бывало, подружки спрашивали, где ее папа, и она отвечала, что его нет. Нет и не было!
А сейчас, идя по улице, она с легкой улыбкой думала: «Интересно, а как ее мама заявилась домой с такой же новостью, — что она, незамужняя, скоро родит дочку? Как отреагировали на это старшие женщины?». Да, мама никогда не была замужем, и Ася по семейной традиции тоже сделалась Борисовной, хотя очень сомневалась, что какой-то Борис имел отношение к ее появлению на свет, — это все прапрадедушка, сам того не зная, стал как бы отцом своей праправнучки! И это было, если задуматься, ужасно! Но кому хотелось об этом думать? Ася, подрастая, думала «про себя», тайком, потому что она с детства боялась прабабушки... что было странно! Ведь она никогда её не била, не наказывала, но даже её строгий взгляд приводил в трепет! А уж сделанное ею замечание и подавно.
Прабабушка умерла два года назад, ей было уже восемьдесят шесть лет, но до последнего дня она была в твердом уме и в здравой памяти! И, вероятно, многое могла бы рассказать. В конце ее жизни Ася частенько думала о том, как интересно было бы послушать прабабушкины рассказы, — это же живая история, живущая рядом! Но детский страх не проходил, и она никогда не обращалась к бабушке ни с какими вопросами. К тому же она прекрасно слышала все её рассказы о прошлом, и рассказы эти были как лекции, — говорила бабушка заученными, штампованными фразами и лозунгами. «Учебник я могу и без нее прочитать!», — думала Ася, вынужденная иногда слушать эти лекции.
А потом прабабушки не стало, эстафету переняла бабушка, — она тоже прожила не самую легкую жизнь, тоже была заслуженным педагогом, директором школы, — той же самой, в которой работала ее мать, а теперь работала и дочь, и училась внучка... Да, Ася даже в школьные часы не могла ощущать себя свободной от гнета знаменитых и заслуженных родственниц!
Может быть, поэтому она и шла сейчас по улице одна, сама толком не зная куда. То есть знать она, конечно, знала, но не была уверена, что ее там примут. Уверена она была лишь в одном, — что домой возвращаться не хочет ни в коем случае! Она любила своих маму и бабушку, так же, как и прабабушку любила! И уважала их не потому, что от нее этого требовали и ждали, а потому что было за что, — они действительно были сильными, уверенными в себе женщинами. И ее хотели вырастить такой же! А когда она стала такой, сразу закричали: «Вон из дома!»... Да пожалуйста, она ушла, чтобы быть самостоятельной и самодостаточной, но не такой, как они!
Анастасия, кстати, тоже была Борисовной. Но это сейчас не имело для нее никакого значения! Она шла и радовалась тому, что она свободна, и теперь всегда будет свободна от мнения всех старших женщин. «Хорошо бы мне все-таки выйти замуж и поменять фамилию! Неплохо бы и отчество сменить... Если бы я знала, кто был мой настоящий отец! Но, наверное, узнать это невозможно. Хотя почему мама это скрывает? Я же не прошу показать пальцем! Могла бы просто сказать его имя», — думала она. Но мама ничего такого никогда не говорила, и это было обидно! Асю словно считали маленькой и глупой. Она никогда не могла поговорить с мамой откровенно, потому что всегда рядом были бабушка с прабабушкой, а если их даже и не было, — ведь они иногда ездили с мамой куда-то вдвоем, в санаторий, например, или просто шли по улице, — но словно бы тени «предыдущих женщин» следовали за ними! А потом пришло в голову, что мама все больше превращается в таких же бабушку и прабабушку... И девочка с ужасом подумала как-то: «И я буду такой же?!», — и решила, что нет, ни за что!
Ася специально не села ни в какой транспорт, потому что надо было побыть одной, подумать обо всем! К тому же она боялась, что ее не примут там, куда она идёт. А путь был не близкий, идти пришлось долго, она устала, присела на какую-то скамейку, задумалась... «Интересно, как там мама и бабушка? Они переживают из-за того, что я ушла, причем вот так, не по-хорошему ушла из дома? Или из-за того, что я наговорила? Зря я так, наверно, жестоко... Наверняка расстраиваются и пьют таблетки, но вовсе не потому, что беспокоятся обо мне! Они уверены, что я вернусь и буду просить прощения. Но не дождутся! Я бы все равно ушла, даже если бы они не выгоняли меня. Я не хочу, чтобы мой ребенок жил в той же обстановке, в которой прожила всю жизнь я! Даже если это не девочка, все равно... Ни к чему ребенку расти в семье из трех поколений! Да еще четвертое и пятое постоянно смотрит с портретов, напоминает о себе словами мамы, бабушки и прабабушки: «Мы такая семья! Ты должна помнить! Ты не должна! У твоих предков была такая жизнь, и ты не можешь...». А мы как раз можем!
Она встала, решительно зашагала к тем переменам, которые были так необходимы.
Евгения Борисовна, убедившись, что мама успокоилась и уснула, пошла в большую комнату, чтобы навести порядок. Собственно, его никто и не нарушал, — все на своих местах, везде чисто, — просто в воздухе словно остались сказанные дочкой слова, и они нарушали привычную гармонию! И их не выметешь метлой, не выгонишь в открытую форточку, так и останутся! Но все же что-то делать надо... «Эх, Ася-Асенька! Знала ведь я, что когда-нибудь она взбунтуется, но не ожидала, что это будет так. Наговорила, нагрубила, бабушку довела, убежала... Беременная, четвертый месяц, — где можно гулять в таком положении? Ушла к тому, от кого... Но кто он? Вроде и не ходила никуда, не гуляла... Но ведь как история повторяется! Права она в чем-то, и я когда-то так думала. Опять будем вчетвером: мама-бабушка-прабабушка и дочка... А если Ася не вернется? А и правильно сделает!», — ворвалась вдруг чужая, странная мысль, и Евгения с силой шлепнула на пол тряпку, которой собиралась вытирать пыль... и испуганно покосилась из открытой двери гостиной на дверь маминой комнаты, — не разбудила ли своими мыслями? Вроде нет. Себя разбудила!
Вдруг подумала, что и самой надо было так же поступить, — уйти из дома в семнадцать лет, после окончания школы, и жить дальше своим умом! Да, от самых лучших, самых умных и добрых мамы и бабушки. Которые сами прожили свои жизни в одиночестве, и хотели, чтобы Женя прожила так же. То есть ребенка-то родить надо, но... Как это Асенька сказала: «Без всякого присутствия мужчин». Потому что зачем они нужны, от них одни неприятности! Хотя такие разговоры в их семье не приветствовались, даже пресекались, не принято было говорить о таком...
А вот как раз когда Жене исполнилось семнадцать-восемнадцать, то есть по мнению мамы и бабушки «девочка созрела», начали они неожиданно душить ее такими разговорами, то есть попытками поговорить о мальчиках, о том, кто ей нравится, кто не нравится, и «ты подумай, Женечка, надо ли тебе это!». И не понимали, что этими разговорами, этой внезапно пробудившейся ласковостью, они только отталкивали ее! И их советы, уже совершенно ненужные взрослой девушке, только раздражают. «Они хоть сами понимают, о чем говорят? — думала Евгения, — У самих-то было ли что?». У нее, допустим, не было, но весь этот «ликбез» куда проще и интереснее было пройти с подружками... И понять, что и правда не очень-то это и нужно. Потому что ведь и правда, грязь какая! И как ужасно, что мамочка, и даже бабушка вынуждены говорить с ней об «этом». Святые женщины, жившие всю жизнь ради людей, родины, ее, Жени!
— Всю свою молодость, Женечка, я провела среди мужчин, одиноких, оторванных от семей, часто озлобленных, чувствующих скорую смерть... Но я всегда умела соблюдать себя, я помнила, что такое девичья честь! — бабушка Александра Борисовна гордо вскидывала подбородок, а юная Женя со страхом и жалостью смотрела на натянувшиеся жилы на старушечьей шее, на поджатые в нитку губы, и думала: «Молодец, конечно, бабушка, я горжусь ею, но какое отношение это имеет ко мне сегодняшней?».
Продолжение: