В начало, к первой главе:
Афоня теперь каждый вечер проводил у дяди Паши. Они пили. Дядя Паша постоянно что-то рассказывал. О себе, о молодости, об армии, о бывших жёнах и Бог весть, о чём ещё. Он говорил тихо и медленно, так что приходилось вслушиваться. А говорил без конца, единым беспрерывным потоком слов. Поначалу Афоня старался вникать, но мозг закипал и отказывался расшифровывать эти тонны бесполезной информации. Через какое-то время разговора он понимал, что просто смотрит на дядю Пашу, думая о чём-то своём. Афоня только кивал и сильнее налегал на самогон, а старый одинокий рыбак всё что-то рассказывал и рассказывал. Он тоже не обращал внимания на собеседника. Дяди Паши, на самом деле, не было в душной прокуренной комнате. Он был далеко. Бродил по счастливым мирам своей юности.
Но вдвоём им было всё же лучше. Даже если бы оба молчали. В воздухе витала какая-то общность, безмолвное понимание.
Они каждый день собирались всё раньше, расходились всё позже. Так Афоня делал всё меньше и меньше домашней работы, пока не стал приходить только на ночёвку, затем и вовсе перестал появляться. Они с дядей Пашей ушли в беспощадный и беспросветный запой, напрочь потеряв чувство времени и меры.
Просыпались и пили, а засыпали от того, что больше пить уже не могли. Занавески большую часть времени были задёрнуты, глаза не хотели воспринимать любой другой свет, кроме тусклой лампочки «Ильича». В какой-то момент кончилась еда, но Паша достал с антресолей банки маринованных огурцов и помидоров. За водой, за всё время, сходили всего несколько раз, тянули жребий. В свою вылазку Афоня чуть не заблудился, вышел ночью и только под утро вернулся назад. Чудом не упал в колодец и не ушёл в лес. Мир вокруг переставал казаться реальным, они потихоньку сходили с ума.
Часы, дни, недели – всё сливалось в одну нескончаемую ночь. Мозг превращался в плазму.
Первым из игры вышел более опытный боец – дядя Паша – он не смог встать с кровати, совсем не чувствовал ног. Для него это был верный маячок во тьме, говорящий «с тебя, брат, хватит». Афоня добивал остатки самогона, а Паша лежал рядом, на кровати – трясся и пил воду. Бродяга в совершенном бреду, в одиночку пил мутную гадость и в слезах мычал под нос что-то безумное.
За три дня Паша оклемался и смог подняться на ноги. Ему было очень плохо – по болезненным ощущениям в теле можно было изучать анатомию – но он был в разуме и хотел как можно скорее всё закончить. Уже ничего не соображающему Афоне он вручил последнюю бутылку и кое-как отвёл домой, к бабе Зине. Старушка не рассердилась, пустила без скандала, даже помогла дойти до кровати. Дядя Паша удостоверился, что с собутыльником всё хорошо, и, денёк отлежавшись, отправился на рыбалку. Заведомо заготовил ещё самогона, с пугающим стоицизмом и полным осознанием неизбежности.
***
Афоня заснул, как только дотащился до кровати. Заснул, правда, ненадолго, привели его днём, а в тот же день, вечером, он открыл глаза. Хриплый голос как мог громко повторял «воды». Баба Зина принесла кувшинчик – Афоня залпом его осушил. Затем полушёпотом выдавил, что хочет опохмелиться. Бабушка беспрекословно поставила на тумбочку, у кровати, стакан и отданную Пашей бутылку. Она только всё тихонько повторяла: «ничего, скоро станет легче, потерпи, всё будет хорошо». Афоня попробовал налить сам, но руки так тряслись, что он чуть не выронил и не разбил бутылку. Баба Зина и тут помогла, налила полный стакан, даже поднесла к губам и помогла выпить. «Ничего, опохмелишься, и станет полегче». Какое-то время она ещё подежурила у кровати, но у Афони всё было хорошо, бабушка пошла заниматься своими делами. От ужина бродяга отказался, и она, уложив внука, отправилась спать.
На следующее утро во всём доме пахло перегаром, бутылка самогона была совершенно пуста, Афоня спал. Бродяга всю ночь пил – оставлять у кровати самогон оказалось большой ошибкой. Он снова проснулся поздно вечером, выпивки для него уже не было. Похмелья хуже Афоня не испытывал никогда.
Начиналось всё как обычно – попросил пить, от еды отказался наотрез. Незаметная, поначалу, дрожь в руках стала усиливаться и, вскоре, он трясся уже всем телом.
Сильно поднялась температура. Затем Афоню начало тошнить. Тошнило его какой-то смесью воды и желудочного сока, в последние дни он совсем ничего не ел. Единственное, что смогла сделать бабушка – дала воды с аспирином и сгоняла температуру холодными компрессами. В течение часа тошнота, вроде, отступила, температура немного спала. Афоня стал ненадолго засыпать, минут на пять-десять, но тут же просыпался, вздрагивая, а иногда и вскрикивая, ему снились кошмары. Сквозь сон он выкрикивал ругательства и угрозы. Так прошла ночь.
Утром стало немного легче, он уже не пытался уснуть, просто лежал с красными открытыми глазами, иногда просил пить. Так прошли утро и день, дав бабе Зине небольшую передышку. Вечером всё стало повторяться. Но прерывистый беспокойный сон с кошмарами в какой-то момент перерос в галлюцинации. Поначалу, это были мелкие глюки. Афоня видел, как пробегала собака, слышал музыку, голоса. Потом ему стал мерещиться допрос: кричал бабе Зине, что ничего не знает, просил его не бить, судорожно умолял не трогать семью. Но уже через несколько часов клялся сказать всё, что нужно, и сдать кого угодно, только бы прекратить мучения. Так прошла вторая ночь. Было видно, как Афоня тает на глазах, силы его покидали.
К следующей главе:
Также на канале вы можете найти мои стихотворения. Подписывайтесь, ставьте лайки, комментируйте — буду рад каждому.