Смерть бокала

Ридель это было вообще странное имя, но для семьи австрийских бокалов нормальное. Приемлемое, как сейчас говорят… Дурных привычек у него не было, но были приятные обязанности. Из него пили вино. И он этому жутко радовался, нет его даже распирало от гордости. Его сестрам, более утонченной форме достались Совиньоны и игристое, а у него были не самые изящные бока, не то, что у них, но идёт ли какой-то там креман в сравнение с тяжёлыми танинами, влитыми в бокал, словно прохладный гель.

Ну конечно его потряхивало от того, что в него наливали пиво, хотя врал он. Никогда не наливали, но сам факт, что кто-то, вот так берет его за изящную ножку… и вот это вот все. Не нравились ему и женщины, они оставляли следы от помады. Мужчины нравились, но не все. Нежнее, пальцами, ну что вы в кулак-то? Не надо на горло давить так. Нравилось, когда в привычку хозяина вошли вина дороже 700₽. Однажды в жизни ему довелось попробовать вино гораздо дороже его самого, но жизнь коротка, а искусство вечно. И венцом этого искусства стала она. Она не красила губы и это было её первым достоинством. Её звонкий смех был в той же тональности, что и у него, сестры бокалы для шампанского и белого завидовали, в их тональности она не звучала. Она брала его с книжкой в ванную.

Бокалы жили достаточно дружно, но регулярно умирали. Ридель понимал, что и его, как говорится кокнут, рано или поздно. Принципиально его не страшил такой исход, но разбиваться ему не хотелось, шикарно треснуть, чтобы откололся здоровенный кусок. Вдребезги он видел только в фильмах, тем более остались бы мерзкие пятна от красного на стенах. Не эстетично, да и не было подобных скандалов, отразившихся бы на его сияющих боках. Вдребезги еще никто не разбивался, в основном все умирали от перегрева в посудомойке. Вечером 26 декабря у него откололся здоровенный кусок справа. Честно говоря, от горя, кухня опустела, ведь из неё ушла она. Теперь и хозяину не нужен был бокал, не нужно было сохранять привычку наливать ей пино нуар. После произошедшего он не мог и не хотел звенеть.

Невзрачным зимним вечером его аккуратно положили в бумажный пакет, а по рассказам старших братьев и сестер, антикварных, разумеется, он знал, что существует огромный монстр, уносящий всех на тот свет. Мерзкого серо-зеленого цвета, большой механизированный крокодил распахивает свое жерло и это последнее, что видят все. Хотя детские игрушки, которых помотало по этой жизни, говорили, что после монстра есть загробный помойный мир. Но это же игрушки, нет им веры! У Риделя саднил правый бок по абрису отколовшегося куска, но он держался как мог. Хлопнула входная дверь, покачиваясь в пакете готовился к неизбежности судьбы «memento mori». «На съедение монстру», - подумал он. Эх, жаль, что не осталось даже самой маленькой, да хоть засохшей капли, чтобы не так грустно было умирать, но на него капал прокисшим молоком белый мятый товарищ и похрюкивал, на того сверху давила стеклянная круглолицая банка с остатками рассола. Дальше наступил конец. В открывшуюся пасть ринулись потоки мусора и Ридель. Мерзкий звук «пи-пи-пи» и темнота проглотила его. Где-то сверху хрустнула бутылка из под дорогого красного вина и перед тем, как она развалилась на зеленые огоньки, последняя ее капля стекла ровно бокал. Вот теперь помирать было не так мерзко, разве ж это нелепая смерть? Нет, привычная.