Я никогда не думала, что окажусь свидетельницей такой странной, почти абсурдной истории о матери и сыне, чьё насилие словно переходит по эстафете из прошлого в настоящее. Живу я на втором этаже пятиэтажки: тихий дворик, знакомые соседи. Одними из них были Мария Ивановна и её сын Миша, хотя правильнее сказать — они занимали квартиру этажом выше, на третьем. Я знала её как учительницу местной школы, женщину сдержанную, всегда аккуратную. Мишу в детстве видела реже — он вечно бегал, то ли в футбольной секции, то ли чем ещё занимался. Но как он вырос, я и не заметила. Когда мне говорили «Миша, сын Марии Ивановны, уже взрослый», я и представить не могла, насколько сильно всё переменится.
Всё началось с того, что я вдруг стала слышать по ночам крики. Сначала подумала: «Наверняка кто-то в доме смотрит громкие фильмы или ссорится с супругом». Но однажды не было сомнений: это голос Марии Ивановны — громкий, надрывный, сквозь тонкие стены проникающий ко мне. Она кричала: «Оставь! Пусти! Больно!» А следом звучал мужской возглас, чуть приглушённый, неразборчивый. Сердце у меня сжалось. Хотела вызвать полицию, но боялась, что всё окажется «семейной разборкой, их же дело». В итоге сижу, дрожу от беспокойства, прислушиваюсь. Под утро всё стихло.
На следующий день я вышла к мусорным бакам, вижу Марию Ивановну: идёт с сумкой, чуть припадает на левую ногу. Лицо у неё бледное, и когда я поздоровалась, она кивнула едва заметно, не подняв глаз. Мне показалось, что на щеке у неё лёгкий синяк, но замазанный тональным кремом. Я не решилась спрашивать, что случилось, — она ведь педагог, женщина серьёзная, может, просто упала. Но внутри ёкнуло: «Неужели Миша…?»
К слову, Мишу я иногда видела ещё в детстве, когда он возвращался со школы. Мария Ивановна тогда любила громко ругать его за пятёрки с минусом или за то, что задержался во дворе. Она была очень строга, да и сама порой не скрывала: «Я своего сына по лбу стукну, если не понимает, иногда и ремешком пройтись приходится». Тогда мне казалось, что это обычные методы «советского воспитания», хотя я внутри осуждала: неужели так часто? Проходя мимо их квартиры, в старые времена частенько слышала визгливый голос матери: «Снимай штаны, буду учить тебя уму-разуму!» И удары… иногда звучали удары. От этого хотелось отворачиваться и делать вид, что я ничего не слышу: «Не моё дело, это семейное». Но от осознания всё же было мерзко.
Теперь, когда Мише около сорока (да, я сама была удивлена, как быстро летят годы), они так и остались жить вместе, ведь Мария Ивановна в итоге рассталась с мужем давным-давно, а Миша так и не съехал. Я думала, может, он ухаживает за матерью, помогает. Но, похоже, что их отношения стали напряжёнными: разгорелись новые крики, но уже другие. Судя по всему, после чего-то (может, он потерял работу, а может, она перестала руководить им как ребёнком) обстановка накалилась до драк.
Особенно меня потрясло то, что от нескольких соседей услышала шёпот: «Видели, у Марии Ивановны на руке большой синяк, Миша, наверно, руку распускает». Но никто не вмешивался, ведь она сама когда-то была «деспот», уж все знали, как она Мишу трепала. И вот теперь — жуткий повтор, только наоборот.
Как-то вечером, услышав очередные громкие звуки сверху, я приоткрыла дверь своей квартиры, собиралась выйти в подъезд, подойти под дверь — вдруг там что-то непоправимое. Я слышала женский голос с надрывом: «Не смей! Миша, перестань!», а потом глухие удары, мат, и ещё что-то, от чего волосы на шее шевелятся. Собиралась уже набирать 02, но не решилась. Помнила, как Марию Ивановну не раз видели избивающей сына в детстве, как он потом ходил с синими пятнами. И в голове столкнулись две мысли: «Но ведь он же теперь агрессор, надо спасать» и «А она же сама учила его насилию, била, может, он просто мстит?».
Следующим утром на площадке я увидела, как она выходит за почтой: явно прихрамывала, плащ застёгнут до шеи, видимо, скрывает синяки. Мне стало тяжко на душе. Попробовала осторожно спросить: «Мария Ивановна, всё ли у вас в порядке? Могу ли я чем-то помочь?» Она взглянула на меня со смесью гордости и страха в глазах, коротко проговорила: «У нас всё хорошо», и ушла. Наверное, ей стыдно признаться, что родной сын поднимает на неё руку.
А у меня в голове не выходят картины, как это могло перевернуться: когда Миша был мальчишкой, лет десяти, я пару раз видела его заплаканным после «дисциплинарных методов» матери. Соседки перешёптывались: «Мария Ивановна слишком жёсткая, но она же педагог!» Ирония: педагог по профессии, но собственного ребёнка воспитывала ремнём и криком. Неудивительно, что мальчик вырос с убеждением, что конфликт решается побоями.
Спустя дни, недели, всё повторялось: крики, ругательства по ночам, стук и плач. Никто в нашем подъезде не осмеливался обратиться в полицию. Похоже, все считали это «кармой» для Марии Ивановны. Ведь многие когда-то слышали, как она поколачивала сына. Но всё равно жутко, что этот круг насилия крутится.
Однажды я пересеклась с Мишей, когда возвращалась с работы. Он шёл навстречу в подъезде, грубая фигура, взгляд тяжёлый. Я поздоровалась, он кивнул, но в его глазах была тень. Хотелось спросить: «Как ты можешь бить свою мать?» Но губы не раскрылись, потому что внутри вспыхнула мысль: «А она ведь била его, когда он был беззащитен. Может, он теперь чувствует себя вправе?» Мне стало страшно. Не одобряю насилие, но могу ли я осудить? Когда-то, помню, Мария Ивановна даже похвалялась: «Я приучаю сына к дисциплине, по-другому нельзя!» Ну вот результат.
Я однажды услышала, как кто-то из других соседок шёпотом говорил: «Пусть теперь она пожнёт, что сеяла. Нечего жалеть». Сердце у меня сжимается от этого холодного «нечего жалеть». Мне всё же жаль её, она старая женщина, но и Мишу в некотором смысле жаль — он словно замкнут в круг зла, который сам не осознаёт. Как-то он вырос, а любви к матери у него нет, только горечь и, видимо, ненависть за все годы унижений.
Пару раз я подумывала поговорить с кем-то из их родственников, но так и не знала, есть ли у них вообще близкие. Муж Марии Ивановны ушёл давно, слухи ходили, что он не терпел её характера. Видимо, этот характер отобразился и на сыне. Жутко, конечно.
В один из вечеров, когда я мыла посуду на кухне, до меня донеслись сверху приглушённые крики, а затем короткий визг. Я отбросила чашку и уже решительно пошла к телефону — вызову полицию. Но застыла, всё-таки набрала номер 112. Меня соединили, спросили, что за ситуация. Я растерянно сказала: «Кажется, в квартире сверху мужчина бьёт свою мать…» Оператор уточнил адрес, попросил оставаться на линии. В этот момент всё стихло. Я прислушалась — тишина. Оператор спросил, не продолжается ли конфликт, я сказала: «Сейчас тихо». Он ответил: «Если тишина и неизвестно, нужна ли помощь, мы не можем выехать просто так». И я поняла, что для полиции это пустяк, может, они и приедут, но если дверь никто не откроет… В итоге я отбой дала.
Следующим утром уже слышала, как Мария Ивановна вышла из подъезда. Идёт медленно, на лице след вмятины или ссадины. Я нахожу в себе смелость и говорю: «Мария Ивановна, простите, но нельзя это так оставлять. Может, вам нужна помощь, консультация? Я могу…» Она оборвала: «Не лезьте в мою жизнь. Это я сама заслужила.» И ушла. «Сама заслужила»… от этих её слов меня пробрало до дрожи. Значит, она чувствует вину, что когда-то сама била его? Или это её попытка оправдать сына?
Дни идут, а в моём сознании крутится эта мысль о жуткой логике: «Била меня? Хорошо, теперь буду бить тебя». Замкнутый круг. И никто не может сказать, что тут справедливо. Соседи издалека судачат, некоторые ругают Мишу за жестокость, другие говорят: «Она его сама вырастила таким. Чего теперь удивляется?» Лично я раздваиваюсь: часть меня понимает, что он непозволительно творит злодеяние, а часть говорит: «Но мать заложила основы насилия в его сознании».
Однажды всё дошло до предела. Ночью я услышала громкий грохот, будто мебель перевернули, а потом крик Марии Ивановны: «Миша, убери руки!» Я вышла на лестничную клетку, увидела, что ещё пара соседей тоже вышли, переглянулись. «Надо что-то делать», — сказал один из мужчин. Я кивнула, мы тихонько подошли к их двери, стучим, а в ответ — тишина, только чьё-то тяжёлое дыхание. Через полминуты дверь приоткрылась, показался Миша, лицо злое, сказал: «Всё нормально, идите к себе». Один сосед попытался протестовать: «Слышали крики, не похоже на норму…» Но Миша сжав зубы, повторил: «Уходите, это наше дело!»
Мы беспомощно переглянулись, и все разошлись. Да, кто-то может сказать, почему не вызвали полицию повторно? Но в тот момент я поняла, что Мария Ивановна и сама, видимо, не хочет, чтобы вмешивались. Полиция бы уехала, а им всё равно жить вместе. И у меня появилась страшная мысль: возможно, она чувствует, что заслуживает такую участь? Или боится признаться, что теперь жертва.
В последующие недели я видела, как Миша ходит по дому хмурый, а его мать выглядит всё более сломленной. На руках синяки, иногда хромает. Но при этом она продолжала ходить на работу (хотя уже ближе к пенсии). Видимо, на публике сохраняла образ «строгой учительницы». Но в её взгляде читалась усталость, а может и раскаяние? Ведь, похоже, она понимала: «Я сама отбила в нём способность к мягкости, а теперь он демонстрирует мою же науку».
Каждый раз, видя, как она проходит мимо меня с опущенными глазами, я чувствовала, что ничего не могу изменить. Это трагедия, которая пустила корни в далёком прошлом. Когда-то она считала «ремень — лучший учитель послушания», и, может, думала, что это воспитывает сильного мужчину. Но вышел злой, озлобленный человек, который решил, что насилие — норма.
В конечном счёте я осталась лишь наблюдателем: время от времени слышала в их квартире крики, скандалы, стук. Но вмешаться по-настоящему так и не смогла. Соседи тоже, похоже, не верили, что есть реальный выход. Полиция? Они придут, постучат, нет жалобы — уйдут. Мария Ивановна не заявит, Миша — тем более. И всё пойдёт по кругу.
Сейчас, сидя на своей кухне и глядя в потолок, я размышляю: кто в этой истории виновен? Могли ли мы остановить этот цикл насилия, если бы кто-то вмешался много лет назад, когда Миша был маленьким? Может, если бы тогда кто-то пришёл с защитой к ребёнку, всё сложилось бы иначе. Но общество закрывало глаза: «Это семья, она мать-учитель, знает, как воспитывать». А теперь ребёнок — взрослый, и мать уже не может сопротивляться его кулакам.
И меня мучит этот парадокс: я не могу оправдывать Мишу, ведь бить старую мать — ужасно. Но и мать сама запустила эту машину, научила, что «право сильного» решает всё. Кажется, они оба — жертвы одной и той же системы насилия, которую обществу проще не замечать.
Вряд ли эта история получит радостный финал. Могут пройти годы, пока Миша съедет или пока мать уйдёт на пенсию и переберётся куда-нибудь к родственникам (если они примут её). Соседи, как я, так и будут слышать эти звуки, а мы будем стыдливо делать вид, что «не вмешиваемся в чужое». И только грызущая совесть шепчет: «А вдруг можно было что-то предпринять?» Но я не знаю, что. Порочный круг уже замкнулся, и, похоже, ломать его никто не планирует.
Так живёт эта квартира на третьем этаже, где педагог, бившая сына с детства, теперь сама получает удары от выросшего Миши. Жизненная логика безумия: насилие порождает насилие. И я, соседка, лишь беспомощно наблюдаю, не находя в себе смелости резко вторгнуться, боясь, что всё может стать ещё хуже. Легче сказать себе: «Сама виновата…» Но внутри понимаю, что всё это неправильные оправдания. Просто боюсь ответственности. Как и все вокруг.
Остаётся лишь горькое чувство, что люди могут так и не понять, как страшно воспитывать детей побоями: всё возвращается бумерангом. И нет никакого облегчения в том, что мать получила «по заслугам». Насилие никогда не решает проблем, лишь продолжает их в другом обличье. А я, простой наблюдатель, буду вечно помнить эти крики за стенкой, звуки ударов и плач. И молить хоть о том, чтобы когда-нибудь они оба осознали, насколько губителен этот круг. Но, похоже, пока всё продолжается. И никто из нас не знает, чем закончится эта жуткая история — если вообще закончится.
Конец