Важнейшую роль в движении Консервативной Революции играли братья Эрнст Юнгер (1895 — 1998) и Фридрих Георг Юнгер (1898 — 1977). Эрнст Юнгер был офицером в Первую мировую войну, где показал примеры невиданного героизма и был награжден высшими наградами Германии. Он был многократно ранен. Его ранняя книга «В стальных грозах»[1], где он сухо, но чрезвычайно выразительно описывал будни войны, стала одним самых читаемых произведений в 1920-е годы в Германии, а сам Юнгер одним из самых влиятельных интеллектуалов и мыслителей.
Юнгер описывает современную войну как возвращение стихий и полную дегуманизацию бытия, видя в этом ярчайшее проявление того нигилизма, о котором говорил Ницше. Война ХХ века уничтожила все иллюзии Просвещения, поставив человека, лишенного свойств, перед лицом полностью вышедшей из-под контроля техники. В современной войне человек утрачивает свое культурное содержание, от него остается только чистая воля, как отражение внутри субъекта абсолютно холодной механической и технической объективности.
В философской форме свои идеи и рефлексии Юнгер обобщил в книге «Рабочий»[2], ставшей наиболее известным программным текстом Консервативной Революции. Здесь Юнгер развертывает концепции революционного национализма как самой левой версии Консервативной Революции. Для Юнгера главный урок Ницше состоял в обнаружении тотальности нигилизма Нового времени, выхода из которого он не видит вообще, тем более в возврате к прежним временам и древнему укладу (в отличие от большинства консерваторов). У человека перед лицом нигилизма, как на войне, остается лишь воля, которая должна быть утверждена, согласно Юнгеру, в строительстве технократического общества, тотального Государства, управляемого железной диктатурой. Фигуру Рабочего Юнгер утверждает как созидательный идеал существа, вообще не имеющего никакого культурного и эмоционального содержания, кроме чистой воли, из которой он и творит реальность новой эпохи.
Юнгер убежден, что человечество переживает крах буржуазного мира, воплощенного, в первую очередь, в концепции индивидуума. Индивидуум представлял из себя, по Юнгеру, нормативную фигуру цивилизации, основанной на рациональности и воле, но подчиненных критерию безопасности и умеренности, в виде морали, расчетливости и сентиментального настроя. Индивидуум смирял и редуцировал объемы воли и рассудка, как в утверждении анархической личности, так и в обществе масс. Но смысл современности состоит в том, что эти рамки постепенно размылись, разрушились и воля и рассудочность вышли далеко за границы индивидуального (и массового), перейдя за грань безопасного и воплотившись в феномен тотальности техники. В тотальной технике, выходящей за пределы размерности индивидуума, Эрнст Юнгер видел пробуждение стихий, заявляющих о себе в бешенстве стали и огня, дикой скорости и неизмеримого могущества, превышающего всякие границы и пределы. Все это воплощено в стихии современной войны, где по Юнгеру, индивидуальное вообще не имеет никакого значения, становясь чисто техническим, механическим и безличным моментом. То, что заступает на место индивидуума и его дублей, размноженных и отраженных в массах, Юнгер называет термином гештальт (Gestalt). Это — внеиндивидуальная форма экзистенциальной организации могущества, сопряженная с такими понятиями, как тип или стиль. В наше время гештальт выражается прежде всего в фигуре Рабочего (Arbeiter), а также в Государстве Рабочего (Arbeitstaat). Рабочий мыслится Юнгером не как социальная или классовая фигура; он антибуржуазен, но не является вместе с тем пролетарием. Он — скорее существо, полностью свободное от всех гуманных границ и осознанным образом ангажированное в стихию техники, в грандиозные циклы аскетического самопреодоления, планетарного строительства, напряженной экзистенциальной активности, мотивируемой не результатом, но самим фактом соучастия в жизни стальных могуществ. Это Юнгер называет «тотальной мобилизацией». Под ней он понимает сущность деятельности Рабочего, направленной на окружающий мир с помощью техники. Мир состоит из стихий — беспощадных и слепых. Рабочий не уклоняется от них, но идет к ним навстречу, собрав в кулак всю бесконечность человеческой воли, отвечая вызовом на вызов, ударом на удар, могуществом на могущество. При этом отдельный человек полностью утрачивает себя в гештальте Рабочего, стихии стирают его, оставляя — как на войне — только факел несгибаемой безличной и нечеловеческой воли.
Юнгер называет такую позицию «героическим реализмом», когда в человеке сквозь вырождение теплохладной буржуазной культуры начинают проступать жестокие черты нового типа. Такие трансформации Юнгер наблюдал на фронте в ходе того, как у опытных солдат и офицеров по мере пребывания под огнем и в сложных ситуациях тотальной современной войны менялись черты лица, жесты, выражения, приобретая неподвижную пластику маски, машины или трупа, причем те, у кого это было наиболее заметно, как раз и становились самыми эффективными, бесстрашными и героическими солдатами, способными справиться с невыполнимыми задачами. По Юнгеру, они возвышались тем самым до гештальта, в них начинал действовать дух Рабочего.
Именно на этом принципе Рабочего Юнгер предлагал основать новое антибуржуазное и антипролетарское одновременно Государство, в центре которого должен стоять именно гештальт как высшая инстанция, сортирующая своими мерками три базовых новых сословия — людей пассивной воли, новую аристократию (люди активной воли) и высших аскетов-правителей, «стражников», максимально приближенных к гештальту в его чистом виде, то есть персональных инкарнаций Рабочего.
Имперский коммунизм
Мартин Хайдеггер уделял огромное внимание «Рабочему» Юнгера. Он считал эту работу эпохальной. Но при этом он абсолютно не соглашался с Юнгером в том, что тот создал программу «преодоления Нового времени», как того хотел. Хайдеггер считает, что гештальт Рабочего и все его проявления — утверждение типа (воспитание «правящей расы»), «мобилизация материи» (через технику) и новый холодный стиль (в искусстве, «героический реализм») — не преодолевают Модерн, но, напротив, являются его финальным и высшим выражением. Юнгер говорит последнее слово в метафизике Модерна, считает Хайдеггер. Фигура рабочего венчает собой всю метафизику Нового времени, которую открыла фигура «Князя» Макиавелли. Хайдеггер пишет:
Князь — это начало Нового времени.
Рабочий — его завершение.
Il principe ist der Anfang der Neuzeit.
Der Arbeiter ist ihre Vollendung.[3].
Героизм Эрнста Юнгера Хайдеггер ставит под сомнение, полагая, что вся его модель свидетельствует о тотальной ангажированности в Новое время, где бытие забыто самым абсолютным образом. Хайдеггер замечает:
Совершенная укорененность Юнгера в Новом времени. Эта укорененность обуславливает бессилие решения и размышления, а значит, и господства. То, что он так называет, есть чистое рабство.
Jüngers vollständige Verhaftung in der Seinsvergessenheit der Neueuzeit
Diese Verhaftung bedingt die Ohnmacht der Entscheidung und Besinnung und damit der «Herrschaft».
Was er so nennt, ist reine Knechtschaft.[4]
Мы видели, что Хайдеггер и Ницше отказывал в том, что тот сделал шаг по ту сторону западной метафизики в направлении Другого Начала. Однако наш анализ показывает, что у Ницше была, безусловно, и вторая сторона, которая однозначно указывала на радикального субъекта, не имеющего ни малейшего отношения к Новому времени. В случае же Эрнста Юнгера, скорее всего, Хайдеггер был совершенно прав: Эрнст Юнгер берет у Сверхчеловека Ницше исключительно его титаническую сторону. Его гештальт воплощает в себе субъектность именно Модерна, но только возведенную в высшую степень, до уровня того, что Хайдеггер называет «чрезмерным», «гигантским» — das Riesige. Der Riese — по-немецки дословно означает «великан». Это прямой аналог греческих титанов, и мы видели, что в германской мифологии «сумерки богов» (Рагнарёк) достигают своей кульминации именно в битве богов с великанами (йотунами). Титанический субъект, его могущественная техника и раскрепощенные тотально мобилизованные стальные стихии, воплощающиеся в планетарном характере современной цивилизации, в экзальтации механической мощи гештальта Рабочего — это пик именно «гигантского». Рабочий и есть совершенный титан, великан, йотун, der Riese. Да, гештальт Юнгера стоит по ту сторону старой буржуазии и либеральных пасторалей XIX века, но он близок по стилю к железному коммунизму СССР Сталина, хотя и лишен оптимистического пафоса и гуманистической риторики. Практический же коммунизм большевиков эпохи индустриализации во всех смыслах созвучен гештальту Рабочего: именно Сталин является архетипическим примером того диктатора, который, по мнению Эрнста Юнгера, должен возглавлять иерархию нового человечества, а «железные большевики» в точности повторяют тот тип, который Юнгер считает воплощением пика слепого механического господства, а Хайдеггер интерпретирует как вершину рабства и отчуждения. Это Хайдеггер точно подмечает, интерпретируя Эрнста Юнгера как выразителя идей скорее «планетарного коммунизма», нежели собственно немецкой Консервативной Революции. Действительный советский коммунизм, пишет Хайдеггер, это не столько торжество масс и уравнивание всех и вся (nicht eine bloße Vermassung und Einebnung), но «советская власть + электрофикация всей страны», то есть господство над миром, с точки зрения его мобилизации через технику. Отсюда и планетарный горизонт Эрнста Юнгера, который он считает необходимой чертой в легитимации гештальта Рабочего. Поэтому Хайдеггер утверждает категорично:
Рабочий» Эрнста Юнгера — это созданная на основополагающей и правильно понятой метафизике Ницше отдельная метафизика, отчищенная от всех буржуазных представлений имперского «коммунизма».
Ernst Jüngers »Der Arbeiter« ist die aus der Grundstellung der Metaphysik Nietzsches geschaffene Metaphysik des recht verstandenen, d. h. von allen »bürgerlichen« Vorstellungen gereinigten imperialen «Kommunismus»[5].
Не случайно у Эрнста Юнгера появляется тема титана и титанического. Он сам считает, что мы живем во время титанов, и даже в затоплении «Титаника» в столкновении с холодной стихией айсберга видит главный символ Модерна — жест обреченного героического реализма. Когда Хайдеггер указывает на преемственность Эрнста Юнгера метафизике Ницше, он прав, так как у самого Ницше мы также обнаружили это титаническое измерение. Но оригинальность Эрнста Юнгера в том, что он устраняет двусмысленность Сверхчеловека Ницше, распознаваемую еще и у Парацельса и Гёте, и абсолютизирует чисто титаническую составляющую их прозрений в сущность Нового времени. Гештальт Рабочего Юнгера — это вскрытие той фигуры, которая скрывалась ранее, до момента краха и упразднения «второго человека» под маской «первого человека». Из природной телесной эмоциональной личности поднимается, разбуженный ужасом тотальной механической войны, титан, великан, der Riese. Здесь начавшийся на заре Модерна процесс обмена идентичностями человека и дьявола (отраженный в диалектике отношений Фауст/Мефистофель) достигает своего логического конца, и дьявол полностью вытесняет человека, пробивает его истонченные стенки, как скорлупу яйца, появляясь у него изнутри, сбрасывая человеческое как более ненужную маску. По греческим мифам, люди были созданы из пепла титанов, пораженных Зевсом за то, что они разорвали младенца Диониса. Но если Дионис был возрожден олимпийскими богами, то титаны возродились через своих потомков — людей. Рабочий Юнгера — это образцовый титан, сбросивший маску индивидуума и обнаруживший себя как стихийного субъекта, «органическую конструкцию», ожившую машину — по ту сторону буржуазного либерализма и гуманистического коммунизма. Юнгер тем самым обосновал в самой радикальной форме исторического и метафизического субъекта «третьей идеологии», намеченной и ранее в национализме Нового времени — в частности, как мы видели, уже Лютером.
В этом состоит отличие Эрнста Юнгера от большинства теоретиков Консервативной Революции, которые толковали это течение в совершенно иной ноологической топике — чисто аполлонической у Шмитта, и дионисийской у Мёллера ван ден Брука.
Фигура Эрнста Юнгера парадоксальна: германский воин, герой, носитель несломленной и непоколебимой железной воли достигает ценой невероятных лишений и подвигов поля последней битвы, но внезапно обнаруживает, что он оказался в этой битве на стороне, противоположной богам, мобилизованный армией гигантов (die Riesen).
Гештальт Рабочего — титан третьего пути. И в такой интерпретации Эрнст Юнгер расходится не только с большинством консервативных революционеров, но даже со своим братом Фридрихом Георгом Юнгером, занимавшем в этом отношении более утонченную и снова двусмысленную позицию, которую в своем радикально германском ключе постарался преодолеть Эрнст Юнгер. Эрнст Юнгер «захватывает Консервативную Революцию, превращает ее в «понятие», Begriff. Begriff в этом смысле и есть Gestalt.
Источники
[1] Юнгер Э. В стальных грозах. СПб.: Владимир Даль, 2000.
[2] Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. М.: Наука, 2002.
[3] Heidegger M. Zu Ernst Jünger. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2004. S. 80.
[4] Heidegger M. Zu Ernst Jünger. Op.cit. S. 85.
[5] Heidegger M. Zu Ernst Jünger. Op.cit. S. 40.