Соперничество с розой
В фотографической памяти Елисея ясно отпечатался Христов лик, появившийся на рождественском небосводе, и он задумал написать картину в честь этого события.
Трудился всю зиму и всю весну, сделал сотни набросков, ища особую деталь, и наконец нашёл её. Нарисовал маленькую девочку в шубке и шапочке, бегущую с тремя маленькими пумами по заснеженному безбрежью, а над ними, в синем предутреннем небе, раскинув охранительно руки, реет светлый ликом Господь Иисус Христос.
Картина получилась большая, в половину стены. Она была столь прекрасна и так завораживала, что невозможно было оторвать от неё глаз. Елисей выставил её в зале, и Марья часами сидела возле неё и смотрела, не в силах отойти. Она просто заболела ею.
Вскоре слух о необыкновенном произведении живописи распространился за пределы поместья. В гости к Романовым стали напрашиваться знакомые. Она разрешила им прийти, но снимать видео и фото запретила. Подтянулись сокурсники Елисея по Строгановке. Пронюхали о раритете знатоки и критики и стали через охрану слёзно умолять Марью показать им полотно. Она предложила собраться группе не более десяти человек и после проверки особистами пройти в усадьбу. Явились более сотни ценителей. Уймища народа столпилась у ворот и ждала.
Тогда Марья попросила Антонова поставить у ворот с внутренней стороны стол, прибить к нему подставку и устроила вернисаж одной картины. Охрана предупредила посетителей о строжайшем запрете фото или видеосъёмки и впустила их. Люди робко приблизились к картине, сопровождаемые Марьей, алабаями, Любочкой и пумой.
День был облачный. Естественный мягкий свет струился с небес на полотно. Передние шеренги прилегли, вторые присели, задние встали на цыпочки. Люди замерли. Многие заплакали. Эффект божественной любви был просто ядерным! Зрители словно приросли к месту и не могли пошевелиться. Наконец кто-то вздохнул и сказал:
– Как живые!
Охрана обратилась к толпе с просьбой удалиться. Люди печально подчинились.
На следующий день у ворот стояла уже тысяча. Люди пришли семьями, с детьми.
Марья позвонила Елисею и Романову. Муж был на совещании, но трубку снял. Она слышала, как он извинился и вышел из конференц-зала.
– Солнце моё, что там за переполох с этой картиной? Медиа уже бурлят! Радов грозится разогнать толпу из брандспойта. Ты понимаешь, что рискуешь безопасностью нашей семьи? Плюс они нам все цветники вытопчут.
– Тогда что делать?
– Вынеси картину за ворота и покажи. А я велю Огневу собрать пресс-конференцию и пообещать, что она будет экспонироваться в каком-то из выставочных залов совершенно бесплатно. Надо прекратить это паломничество под наши ворота. И будь осторожна. Сейчас я свяжусь с Радовым, чтобы прислал ребят для соблюдения порядка.
Марья вышла к людям и попросила подождать. Зая по просьбе хозяйки напекла целую гору пирожков и булочек и раздала томившимся у ворот детям.
Наконец, приехала машина с особистами. Людей попросили встать в колонну по десять человек. Матерей с детьми пустили вперёд. Антонов вынес стол и вместе с Марьей с Заей установил картину. И люди дисциплинированно пошли на неё смотреть.
Марья с Любашей на руках расположилась рядом с полотном своего сына, чтобы понаблюдать за реакцией самых маленьких зрителей.
Взрослые стояли, благоговейно прижав руки к груди. Все до единого осеняли себя крестом. У многих текли слёзы по лицу. Детки норовили потрогать картину, но офицер мягко советовал любознательным карапузам не делать это.
Одна девочка закричала: «Мама, это я!», ткнув пальчиком в девочку с пумой. Мальчик лет пяти сказал: «Это Бог». Третий ребёнок изловчился, подбежал и поцеловал картину. Захотели приложиться и другие, но офицер их отогнал. Каждая шеренга стояла минуты три. Последним, выдержавшим несколько часов ожидания, разрешили посозерцать произведение подольше.
Вместе с ними захотели внимательнее рассмотреть шедевр президентского сына и гэбисты. Эффект был неожиданный. Знакомый Марьи капитан Дорожкин признался, что у него по всему телу забегали мурашки и волосинки поднялись дыбом.
– Я бы хотел жене, деткам и родителям показать. Можно я их через пару часов подвезу?
– Вези!
На следующий день дорогу к поместью перекрыли три блок-поста: сразу на съезде с трассы, на небольшом отдалении и возле поместья. Водителям предлагалось развернуться и ехать обратно, и каждому вручалась листовка с адресом выставочного зала, где будет демонстрироваться картина.
Ажиотаж у ворот «Сосен» прекратился. Вскоре полотно оборудовали безбликовым пуленепробиваемым стеклом в зале одного из музеев. Люди платили только за полиэтиленовые бахилы, надеваемые на обувь, – таким было требование музея. Этих бахил привезли много ящиков, и к вечеру не осталось ни одной. Поток зрителей не иссякал, многие приходили повторно.
Картина экспонировалась месяц, а затем Елисей забрал её. Сказал, что она устала и замылилась. К сыну президента обратились из патриархата с просьбой разместить картину, которую все стали называть иконой, в одном из соборов. Он ответил, что подумает.
Тем временем Романов, приехав на выходные, предложил Елисею, так неожиданно поставившему Москву на уши, слетать отдохнуть в Сочи в президентскую резиденцию, взяв с собой кого пожелает. Отец не мог не наградить сына-иконописца.
Елик предложил съездить всем романятам. Но старшие из них, уже занимавшие ответственные государственные посты, заявили, что были бы рады, но у них графики забиты!
– Пап, а что если вы с мамой вдвоём на недельку метнётесь и оторвётесь? – спросил Иван.
– А ты вместо меня порулишь страной? – парировал отец. – На полном серьёзе, Вань!
– И упрашивать не надо! Я согласен.
Романов окинул красноречивым взглядом Марью, она потупилась. Романята понимающе переглянулись и еле заметно улыбнулись. Все знали, как страстно любит отец их маму и как родителям не хватает романтического уединения в этом вечном столпотворении и галдеже.
– Ну правда, папочка, надо же вам хоть изредка посвящать себя друг другу! – сказала Марфинька. – А Броня и Зая присмотрят за Любушкой. И у Васи экзамены как раз закончились, он сможет с малышкой гулять. И мы с Веселинкой по вечерам будем приходить и помогать.
– О, нет, у семи нянек дитя без чего-то там! – сказал как отрезал Романов. –Ваша тётка Броня управится. У неё большой опыт.
– Нам тоже нужно опыт нарабатывать, – не смолчала остроязыкая Марфа. Она единственная из романят смела перечить отцу. – Свои ведь рано или поздно появятся! Будем тренироваться.
– Хорошо. Есть телефоны, созванивайтесь.
Романов усилил охрану, запустил на территорию пару волкодавов, которых кинологи приучили ко всем членам семьи. Пригласил батюшку отслужить в поместье охранительный молебен. Радов получил особые инструкции по отслеживанию движения по периметру посёлка со спутников.
И только после этого с лёгким сердцем велел жене собирать чемоданы.
Они вылетели на суперджете в субботу поутру – аккурат до следующей субботы. Марья прямо на глазах помолодела и похорошела.
Романов поймал себя на мысли, что время сделало петлю, и в точке пересечения он увидел свою жену всё той же девочкой на мосту, к которой он боялся прикоснуться, чтобы она не лопнула, как мыльный пузырь, или не улетела в небо, как воздушный шарик.
Он приступил к лобзаниям уже в самолёте и безостановочно целовал жену всю неделю. И когда они осматривали старинный помпезный особняк резиденции, выбирая себе спальню по вкусу. И когда плавали в бассейне с кристально чистой морской водой. И после обедов и ужинов. И когда бродили по обширному парку и окрестностям, взбирались на кручи по вьющимся меж валунов тропинкам, пикниковали на травке, вглядываясь с бесконечную морскую даль. Ночами они болтали, смеялись и безумно любились, а потом отсыпались до полудня.
Неделя пролетела как один день. В последний вечер они пошли полюбоваться закатом и проститься с морем. Долго стояли на берегу, тесно прижавшись, обдуваемые ветром, насыщенным ароматом цветущих водорослей.
Марья иногда делала движения, как будто хотела вскарабкаться на Романова и слиться с ним в единое целое. Он добродушно, по-дедморозовски посмеивался:
– Я тебя понимаю, жена. Ты хотела бы того же, чего хочу я: воссоединиться навсегда. Но Господь выломал женщину из ребра мужика и обратного действия не предусмотрел. И как бы ты ни хотела, но физически стать моей частью ты не в силах.... Но зато тёмными ночками мы на определённое время превращаемся в нечто неделимое, и это самое прекрасное, что есть в жизни мужа и жены. Намёк поняла?
– Ты хочешь напомнить, что приближается ночь?
– Ну да. Теряем драгоценное время. Да и ты вся продрогла.
Он снял рубашку и укутал её.
– А помнишь, как мы ходили тудым-сюдым по мосту и ты была в моём пиджаке? Я потом этот пиджак целовал, как сумасшедший! А теперь я могу обцеловывать тебя с головы до ног!
– Ты отпетый романтик, Романов! Я так люблю твою душу светлого ангела. Мне кажется, что ты очеловеченный иерарх! Только камуфлируешься. Не зря ведешь себя с Зуши на равных.
– Пусть это останется моей маленькой тайной. У тебя ведь тоже есть от меня секреты? Хотя я их все знаю.
– Может, и есть, но ты прав: я их давно тебе выболтала.
– Так и надо. Я не терплю скелетов в шкафах! Увы, при всей твоей прозрачности ты по-прежнему для меня загадка. Например, не могу понять, почему меня так нестерпимо влечёт к тебе? Ведь, казалось бы, я тебя изъездил вдоль и поперёк! Ты от меня нарожала целый табун ребятишек. И каждый сантиметр твоего тела я знаю наизусть, каждую твою родинку и веснушку! А не надоедаешь! Тянет к тебе страшно! Как будто только вчера увидел мою чистую, доверчивую, красивую девочку с ротиком-вишенкой, в сарафанчике, босоногую, с крепенькими поцарапанными ножками.
Он помолчал, борясь с избытком эндорфинов.
– Сердце сразу так защемит! И почему меня всегда охватывает волнение и пожар, когда ты рядом? Что за магия?
– Магия – это всего лишь направленное намерение! Всё кругом магично! А то, о чём ты рассказал, – это любовь.
– И всё? Я тебе тут такую песнь песней наплёл. А ты в ответ одно слово?
Они были уже в холле. Марья отдала мужу рубаху.
– Романов, я что-то проголодалась. Может, заглянем на кухню? Предлагаю вот что. Свой развёрнутый ответ я дам чуть позже. А пока прокомментирую твои слова, что ты меня изъездил вдоль и поперёк. Очень натуралистично! А восточный поэт сказал бы что-то вроде «я вдыхаю аромат твой, о роза, и не могу им надышаться»...
– Ага, критика вовремя – перед очередным моим шумным и частым вдыханием. Но я всё понял! Начну сегодня же в избе-читальне штудировать великую восточную поэзию. читать персидских поэтов. А теперь давай закинемся напоследок сочинской едой!
Он включил плиту, разбил в сковородку восемь яиц, настрогал туда бекона, сыра, нарезал лаваша, всё это залил сливками, засыпал крупно нарезанными помидорами и зеленью. Накрыл крышкой, прикрутил огонь.
– Сейчас будет нечто.
Притянул её к себе и поцеловал чувственно, со знанием дела.
– А может, тяпнем, мать, по пять граммулек?
– Только по пять.
Он нашёл бутылку крымского вина, разлил по рюмкам. Еда поспела. И действительно эта мешанина оказалась вкуснее самой распиаренной пиццы. Они с аппетитом заправились и пошли в спальню.
Когда улеглись под простыни, она удобно устроилась на его плече, откашлялась и начала:
– Ну что ж, за мной должок. Готов выслушать?
– Вообще-то я хочу чего-то другого. Но, так и быть, обещал ведь.
– Ты знаешь о серебристых нитях?
– Та-а-к! Это что-то новенькое. Надолго лекция?
– Регламент не нарушу.
– Тогда даю пару минут.
– Святик, когда человек воплощается на земле, его связывает с Богом некая светящаяся нить. Прочная, вечная. Разрубить её почти невозможно. У некоторых, к примеру, у праведников, она по степени долговечности и толщины напоминает канат, а у мерзопакостных грешников – истончена до нескольких микрон. Эта связь духа конкретного человека со Святым Духом. Так вот, между любящими мужчиной и женщиной протягивается дополнительная серебристая нить. Она – особо ценный подарок Господа, и ею надо дорожить. Потому что эта ниточка, в отличие от первой, легко рвётся… Но тем, кто эту связь лелеет и укрепляет, Отец Небесный посылает целую тележку подарочков! Это и здоровье. И послушные, талантливые, благодарные дети. И материальное благополучие. Творчески интересная работа. И разные виды наслаждения – от эстетического, творческого, гастрономического до вызванной близостью друг с другом. Такая любовь – это магнит для всего хорошего. Я не могу знать, почему тебя тянет ко мне. Но я знаю, почему меня тянет к тебе.
– Скажи.
– Потому что между тобой и мной есть такая дополнительная серебристая бечёвочка. Представляешь, какая это боль, если её рубить!
– Снова будешь меня воспитывать?
– Нет и нет! О черноволосой уже говорено-переговорено! Я о том, что нас с тобой связывает. При разлуке нить растягивается, даже если бы мы отъехали друг от друга на тысячу километров. Запас прочности у этой нити колоссальный!
– А когда я рядом или лежу на тебе, она расплющивается?
– Ага!
– И полезная площадь её увеличивается!
– Ага.
– Так просто? Она превращается в диск? И с каждым актом любви, надо полагать, этот диск всё сильнее нагревается, соответственно, канат всё утолщается? Так?
– Да, если говорить огрублённо.
– Логично и математично!
– Свят, я пыталась донести в понятных символах.
– Радость моя, неважно, диск это или выстреливающий из сердца цветущий куст! Народ назвал это любовью, будем и мы придерживаться этой терминологии. Я тебя люблю, сладкая моя, единственная моя женщинка, вот и всё!
– Романов, ты мой океан, и в тебе тону! Ты мой мёд. Я тобой услаждаюсь. Ты мой мартен. Я в тебе плавлюсь и сгораю.
– Иди ко мне, мой плавленый сырок. Давно уже пора тонуть! И выныривать! Тонуть и выныривать! И так до утра!
...На рассвете Марья проснулась от нежного и очень приятного аромата. Она открыла глаза и сразу зажмурилась. На неё смотрел букет белых роз – свежайших, в каплях росы. Его держал перед её носом Романов. Встав на одно колено, он продекламировал:
–“Красавица! Прими букет душистых роз! За то, что свежестью и царственной красою осмелились они соперничать с тобою, связав преступниц, я к ногам твоим принес!” Хафиз.
Марья растрогалась и зарделась.
– Святик, ты моё всё! Я в восторге!
– Тут такое дело, милая. Пленился розой соловей! Но труба его позвала. Скоро самолёт, а соловей изнемогает от страсти. Роза согласна по-быстрому утешить бедного страдальца?
– Лети уже ко мне, мой пернатый Орфей! Заслужил!
– Теперь я знаю, как сделать тебя покладистой и сговорчивой. Западную, северную, южную поэзию рассматриваем?
– Любую.
– Ну всё! Как только я прочту тебе пару ласковых строчек, ты прямиком, не сворачивая, идёшь в койку и по пути снимаешь одёжу. Окей?
– Дурак!
– Люблю тебя, умница моя, – ответил он, привычным алгоритмом усмиряя свою строптивицу.
Продолжение Глава 85.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская.