Глава 3. - Кутайся, а то околеешь. И платок… платок потуже, да быстрёхонько вертайся, а то щёки-то заморозишь, - наказывает Марфа.
- Ага, матушка, я живо – до речки и обратно, - обещает Василиса и, взяв ведро, выходит из избы, а через открытую дверь клубится пар.
Ермил медленно ест, поглядывая на Марфу. – Сколь не держи девку возле своей юбки, а всё к одному – замуж ей надо.
Первая глава здесь:
- Погоди Ермил Ерофеич, рано ещё, пусть выправится, а то одна худоба.
- Худоба не помеха, были бы кости, а мясо нарастёт. Я к тому, Марфа Мефодиевна, что сколь не прячь от мужицких глаз, а красота – она и под платком, и под кожушком видна.
Марфа присела на лавку, сложив натруженные руки на колени. – Берегу я её, пока могу, сколь Бог даст, столько и буду беречь. Обидели её… вот и прячу от зла. Разве же место ей здесь? Ладно, бабы вдовые, одинокие в чужой край подались, а ей-то, от мамкиной юбки оторвавшись, да сразу в лютый холод… жалко мне её.
- Хорошая ты, Марфа, баба, - Ермил вздохнул.
- Знаешь ты всю правду, попросить хочу, чтобы не выдал.
- Да я-то - молчок, кабы другой кто не выдал, тогда уж не поможешь ты ей.
Прорубь быстро затягивалась льдом, и мужики несколько раз приходили, чтобы очистить её, чтобы доступ к водице был. И это ещё не столь лютый мороз, можно и в реке зачерпнуть. А когда наступят настоящие холода, то и носа не высунешь, только остаётся снег брать и ждать, пока растает.
Тимоха перехватил Василису у самой кромки льда и загородил путь.
- Пустите, дяденька, - попросила она.
Он рассмеялся, даже борода затряслась. – Какой же я тебе дяденька? Чай, не младенца повстречал, уж такая ты ладная, а до сих пор мужика не знаешь… чего ерепенишься? Думаешь, Катька мне нужна? Да на кой она? Вот тебя замуж возьму…
- Как же вы, дяденька, возьмёте, венчаться же надо, а туточки и церкви нет…
- Тут воля-вольная, а не церковь, эка невидаль – венчаться… забудь про венчание, всё одно возьмёт тебя кто-нибудь… А лучше я, со мной не пропадёшь. – Он схватил её и повалил в снег.
Отталкивая, закричала Василиса, уворачиваясь от душного дыхания Тимохи.
Вдруг кто-то оторвал Тимофея от Василисы и отшвырнул в сторону.
– Андрюшка, никак ты? А где это прописано, чтобы староста мужиков обижал? – закричал Тимофей. – Ты на кого руку поднял, собачье отродье?
- Это ты, видать, «особачился», что кидаешься на девку, как пёс голодный. Али не живёт с тобой Катерина? Живёт. А другие мужики без баб сидят не солоно хлебавши.
- Посторонись, Андрюшка! – Тимоха сжал кулаки.
- Побороться хочешь? – спросил староста. – Ну давай, Тимофей, померяемся силушкой. – Он повернулся к испуганной Василисе. – Чего стоишь? Беги домой!
Взяв ведро, выбралась на высокий берег и стала наблюдать за мужиками. Страшно вдруг стало не за себя, а за старосту – за Андрея Ивановича Корнева. Впервые страшно стало. До этого уважительно здоровалась с ним, даже побаивалась, говорили больно строг, хоть и немногословен. А нынче вступился за неё, не побоялся разбойника Тимохи Борякина (давно уже слухи ходят, что Тимоха – ссыльный разбойник, прибился к крестьянам).
И смотрит Василиса, как сцепились мужики, не уступают друг другу - оба сильные. И пошла Василиса домой торопливо, воду расплескав.
- Дядя Ермил, там Андрей Иванович с Тимофеем Барякиным у реки…
- Чего они там?
- Драться вздумали.
Ермил выскочил, не одевшись, побежал разнимать мужиков, а то ведь покалечат друг друга. И ведь помог, разошлись, стоят, друг на друга сопят со злостью.
- Ежели меж собой все передерёмся, не выживем, - сказал Ермил, - угомонитесь, мужики. А ты, Андрей Иваныч, староста у нас, негоже тебе силу против нас выставлять.
- А по-другому никак, - сказал Корнев, - гляди, Тимофей, вздумаешь кого обидеть, спуску не дам.
Отряхнув снег с головы, Тимоха сплюнул и уже миролюбиво сказал: - А ежели я посватаюсь к ней, снова супротив меня пойдёшь?
- Это другое дело. Только есть у тебя баба, а вторую брать – не по-божески.
- Есть, говоришь? Ну это мы ещё поглядим, - пообещал Тимофей и стал выбираться на берег.
- Гляди, Андрей Иваныч, не оставит Тимоха тебя, припомнит, - предупредил Ермил.
Василиса тем временем рассказала всё Марфе: – А глаза у него злые, как у моего дядюшки Гаврилы Романыча в Костроме, вот как вспомню, так сразу худо становится.
- Не бойся, пока я рядом, ничего не бойся. Да и Тимофей – он ведь с Катеринкой живет, вцепилась она в него, никому не отдаст.
- Ты что же нос воротишь? Не люба стала тебе? – спрашивает Катерина и потом только замечает синяки на лице. – Это где же так? Али подрался с кем?
- Уйди, проклятая баба, опостылела. – Он толкнул Катерину в угол.
– Ты что же, ирод, удумал? Всё по Василиске сохнешь? Так там одна худоба, ни девка, ни баба… а ты, змей ползучий, пригрелся на моей груди, а теперь гонишь…
- Гоню! Пошла отсюда! Я жениться буду. На Василисе.
Катерина заревела на всю избу, упала на пол, сотрясаясь от рыданий. – Да лучше бы я в Красном Яру осталась, за казачьего атамана бы вышла… а теперича маюсь с тобой...
- Пошла отсюда! – Зарычал Тимофей.
Она перестала плакать, поднялась, молча оделась и вышла.
Тимоха сразу-то не хватился, а уже к вечеру понял, что ушла Катерина, и на другой день узнал, что перебралась к Афанасию.
Стук топора раздавался окрест, мужики дружно таскали брёвна, рубили дрова, чтобы не замёрзнуть, впереди как раз самые лютые морозы.
- Афонька, пригрел значит Катерину? – спросил Тимоха.
Афанасий, мужик в годах, но ещё довольно крепкий, оскалился, погладил бороду. – А тебе чего за спрос теперича? Сама пришла… не всё тебе...
- Так я разве супротив? – спросил Тимофей довольного Афанасия. – Я чего хотел сказать… заплатить бы надо, баба-то моя… кинь рупь и пользуйся…
- Чего? Не дорого ли просишь? Кабы девка была, а то баба… да ещё сама от тебя убёгла.
- Нехорошо, Афонька, должок за тобой…
- Уйди, Тимоха, не видать тебе Катерины как своих ушей, и рупь не дам, не за что давать-то.
***
Тимофей притих на время, перестал задираться на Афанасия, со старостой тоже не спорил. А с Марфой Мефодиевной уважительно здоровался, поглядывая на Василису. И уже два раза спрашивал про сватовство. – Отдашь дочку? – глядя Марфе в глаза, спросил Тимофей.
- Да погоди ты, дай хоть тёплое времечко дождаться, куда я её по холоду…
- Так по теплу сеять надо, не до сватовства будет, вот нынче самый раз.
- Ну погоди ты, куда торопишься? – отговаривает Марфа, а сама ищет причину, как бы отказать.
Катерина наблюдает издали, как Тимофей перед Марфой, как перед воеводой стоит, готов угождать… и злость её берёт, внутри всё огнем горит. – Ишь, присмирел, кланяется… а кому кланяется… чужая Марфа-то Василиске.
И задумала Катерина правду сказать Тимофею, потому как поняла, не вернуться ей к нему. Подкараулила у амбара и тихо позвала. – Тимофеюшка, никак ты?
- Что, Катерина, не прижимает тебя Афонька, холодно тебе с ним?
- Да что ты, Тимоша, не обижаюсь я… мне вот тебя жалко…
- А чего вдруг? – Тимофей, вспомнив былое, обнял Катерину.
- Может на мне женишься? – спросила ещё раз, надеясь, что Тимоха одумается.
- А чего на тебе жениться… так приходи к ночи…
Лицо её исказилось от равнодушных слов, собралась с силами и сказала. – Помочь тебе хотела…
- Это чем же?
- Да вот сказать хочу, как Василису уломать… Марфа-то ей вовсе не мать…
- А кто же?
- Так… тётка чужая, в дороге пригрела Василиску, вот и придумала, что дочка она ей, видно умом Марфа тронулась…
- Вона как! А не придумала ли ты?
- Вот те крест! Правду говорю. Тебя жалко стало, маешься, сохнешь по ней… а чего сохнуть… заломай аки берёзу и дело с концом…
- И чего ты так печёшься обо мне? – спросил Тимоха.
- Жалко тебя, чего пропадать-то из-за девки.... Слышала, со старостой сцепился, пострадал ты, Тимоша, за правду. Так что благодари меня…
- За что благодарить? Ежели бы ты раньше сказала, - он оставил её и пошел прочь.
- Ладно, ежели не со мной, то хоть Василиску изведёт, а то глаза мне мозолит, сил нет глядеть.
***
В поле зимой ходить не надо, но и бока греть на печи некогда. Мужские руки всё умели делать: и сани, и посуду, и короба под ягоду, и даже меховую одежду шить. Поэтому каждый был занят своим делом, пока не пригреет солнышко, не оттает земля и не придёт время сеяться. Соха – и друг и сестра, с сохой крестьянин с урожаем будет. Поэтому в хозяйстве соха лишней никогда не была.
Тимофея рукастым не назовешь. Он и к работе без охоты приступает, хотя силушка есть. Тимофею Борякину больше вольница нравится. Он бы и сейчас пошёл, куда глаза глядят, да прикормился тут, делянка есть, народ рядом, а одному – как волку – накладно будет. К тому же загорелся мыслью – взять девку нетронутую, только и думает, чтобы Василиса ему досталась.
Сколь раз пытался заговорить с ней, а она в сторону от него, глаза долу и убегает. А тут ещё староста Андрей Корнев приглядывает за Тимохой, ограждает от Василисы, поглядывает строго.
«Не чини препятствие», —сказал Тимоха Марфе, не мать ты Василисе, никаких прав у тебя, а потому, как пожелаю, так и будет.
Охнула Марфа, отшатнулась… не от того, что правда открылась, а от того, как же он прознал. Все бабоньки заодно с ней, все молчали, будто забыли… и только одна могла выдать: Катерина.
- Неужто на меня думаешь? – спросил Ермил.
- Что ты, Ерофеич, и в думках не было. Знаю я, у кого язык без привязи – Катерина проболталась. Ну да Бог ей судья, всё одно я для Василисы защита.
Только Тимоха словно не замечает Марфу, и даже сказал однажды: - Никто ты ей, потому не указывай, пришла пора – уводят девку со двора.
Но тут староста Андрей Иванович подключился, и уже пригрозил, что за самоуправство накажет Тимоху. И тогда Тимофей задумался. Не боялся он Марфы, не боялся Катерины, да и перед другими мужиками страха не было. А вот староста… взялся охранять девку… никак для себя бережёт…
***
По весне приехали казаки, привезли семена для посевной. Тимофей улучил момент и упал в ноги атаману: - Правду хочу раскрыть.
- Встань, не валяйся в ногах. Сказывай, что за правда.
- Про старосту нашего… про Андрюшку Корнева. Скрывает он, упрятал по осени ячмень, продать хотел мимо кармана воеводы, замыслил Андрюшка мимо государя ложку пронести…
- Чего мелешь, дурак?
- Правду говорю… приворовывает староста наш, загляни в амбар, там, под соломой, лежит.
Вошли атаман и Тимоха в амбар, что на отшибе у самого леса, растрясли солому, а там и впрямь ячмень спрятан, значит не весь сдали по осени.
Атаман схватил Тимоху за бороду, притянул к себе. – А ежели ты спрятал, а на старосту наговорил…
- Клянусь, не я. На моей делянке овёс растет, где бы я взял ячмень…
- А может другой кто?
- Староста это, он подсчёт ведёт, ему сдают, а он уж далее отправляет.
- Ладно, доложу воеводе.
- А чего докладывать? Чего ждать? Вот добро, а вон в той избе вор живёт. Андрюшка… он ведь подговорил мужиков, чтобы старостой его выбрали, а сам себе на уме… бери его нынче, пока не убёг.
Атаман задумался. – И то правда. Увезём, а там пусть разбираются, там быстрёхонько язык ему развяжут.
- Как же так? – ахнули мужики. – За что старосту нашего?
- Там разберутся, - сказал атаман.
- Погоди, скажи хоть за что. - спросил Андрей Иваныч. – Чем не угодил?
- А ячмень кто спрятал в амбаре?
- Так то для посевной, мы ещё с осени с воеводой договорились, что оставим зимовать, чтобы весной под рукой было.
- Не положено так, - ответил атаман, - так что собирайся, может ты и впрямь виноват. А коли не виноват, отпустим.
- Стойте! За что вы его? – Василиса, без платка, простоволосая, бросилась к атаману, упала в ноги. – Оставьте, не виноват он…
- Уйди, девка, не твоего ума дело.
Но Василису будто подменили. От тихой, несмелой девчонки ничего не осталось, сейчас, когда повязали старосту, она как рысь бросилась на его защиту. Даже мужики опешили, Марфа ахнула и не могла сказать и слова.
Суровая зима, тяжёлый труд закалили её. Она теперь смело отказывала Тимохе и, не пряча взгляда, смотрела на Андрея Ивановича. И сейчас также храбро бросилась защищать его, как и он всё это время оберегал её от Тимофея.
- Встань, Василиса, - попросил Андрей, - вернусь я, верь моему слову: вернусь.
- Белый свет без тебя не мил, Андрей Иваныч, ждать тебя буду, - со слезами сказала она. Марфа отвела её в сторону, накинула платок. – Терпи и молись, авось, вернётся.
Мужики понуро смотрели вслед обозу, и только Тимофей Борякин прятал ухмылку в густой бороде.
Продолжение здесь:
Татьяна Викторова