Юлий Маркович Даниэль (1925, Москва - 1988, Москва), прозаик, поэт, переводчик. Его называли и называют диссидентом. А он просто считал, что каждый имеет право печататься там, где хочет, особливо, если речь идет о художественной литературе.
Даниэль - это литературный псевдоним его отца Марка Наумовича, советского еврейского писателя и драматурга (1900 - 1940). Юлия еще в школе называли этим именем - Даниэль. Приклеилось. Пришлось впору. Уникально-нейтральное.
Участник Великой Отечественной войны с октября 1943 года, связист. На фронт из школы. Был тяжело ранен в руку, остался инвалидом. Награжден медалью «За отвагу». Прошел за полтора года Бессарабию, Румынию, Литву, Восточную Пруссию.
После войны в 1946 г. как фронтовик поступил на филфак в Харьковский университет, через пару лет перевелся в Москву в Педагогический.
В 1965-м его задержали в Новосибирске, куда он приехал к находившейся там жене (Л. Богораз), «взяли» окончательно по возвращении в Москву прямо во Внуково. Ему только 40 лет. Фронтовик. Жизнь пошла под каток.
В 1966-м осужден на 5 лет за «опасные» публикации за рубежом (четыре рассказа с элементами сказа и фантастики) под псевдонимом Николай Аржак (имя было взято им из блатного фольклора). Всем нам он больше известен по словосочетанию «Синявской и Даниэль». Дело. Травля. «Оттепель».
Вину свою не признал (!). За метафоры в прозе заплатил мордовскими лагерями. И владимирскими.
О нем, Даниэле, и о них - Синявском и Даниэле - написано так много, что трудно не повториться. А вот стихи его вспомнить стоит. Это вне «хайпа», вне времени. О человеке, человеке своего времени. Он сам хотел, чтобы его поэтические строки вспоминали. Его время пришло не в его земной жизни, но пришло. Исповедальная поэзия, обнаженная.
Вспоминайте меня
Вспоминайте меня,
Я вам всем по строке подарю.
Не тревожьте себя,
Я долги оплачу к январю.
Я не буду хитрить и скулить,
О пощаде моля.
Это зрелость пришла,
И пора оплатить векселя.
Непутевый, хмельной,
Захлебнувшийся плотью земной,
Я трепался и врал,
Чтобы вы оставались со мной.
Как я мало дарил,
И как много я принял даров,
Под неверный, под зыбкий,
Под мой рассыпавшийся кров.
Я словами умел и влюбить,
И убить наповал,
Но теряя прицел,
Я себя самого убивал.
Но благая судьба
Сочинила счастливый конец...
Я достоин теперь ваших мыслей
И ваших сердец.
И меня к вам влечет,
Как бумагу влечет к янтарю.
Вспоминайте меня,
Я вам всем по строке подарю.
По неловкой, по горькой,
Тоскою пропахшей строке,
Чтоб любили меня,
Когда буду от вас вдалеке.
***
После освобождения из колонии строгого режима в 1970 г. Даниэль жил в Калуге (Он и после войны жил там с семьей несколько лет, преподавая русский язык и литературу. Дети, к слову, любили своего учителя), позже перебрался в Москву.
«Был образцово беден» (по свидетельству его ученицы Лилии Панн, литературного критика). Предпочитал диванный образ жизни. Это ускорило его уход. Хрупка была его плоть: рост 177 см, вес 66 кг… Только хрупка ли? Не мышцами едиными держимся в жизни.
Всмотритесь в его лицо. Сейчас в 45 лет выглядят иначе.
Кто Я есть
Да будет ведомо всем,
Кто
Я
Есть:
Рост — 177;
Вес — 66;
Руки мои тонки,
Мышцы мои слабы,
И презирают станки
Кривую моей судьбы;
Отроду — сорок лет,
Прожитых напролет,
Время настало — бред
Одолеваю вброд:
Против МЕНЯ — войска,
Против МЕНЯ — штыки,
Против МЕНЯ — тоска
(Руки мои тонки);
Против МЕНЯ — в зенит
Брошен радиоклич,
Серого зданья гранит
Входит со мною в клинч;
Можно меня смолоть
И с потрохами съесть
Хрупкую эту плоть
(Вес — 66);
Можно меня согнуть
(Отроду — 40 лет),
Можно обрушить муть
Митингов и газет;
Можно меня стереть —
Двинуть махиной всей,
Жизни отрезать треть
(Рост — 177).
— Ясен исход борьбы!..
— Время себя жалеть!..
(Мышцы мои слабы)
Можно обрушить плеть,
Можно затмить мне свет,
Остановить разбег!..
Можно и можно...
Нет.
Я ведь — не человек:
(Рост— 177),
Я твой окоп, Добро,
(Вес — 66),
Я — смотровая щель
(Руки мои тонки),
Пушки твоей ядро
(Мышцы мои слабы),
Камень в твоей праще.
***
Говорят, стихи он писал только в тюрьме (около 40 стихотворений, почти дневник). Он был (неожиданно) «беспокойным арестантом», неоднократно объявлял голодовку, сидел в ШИЗО. Такой ли уж он был «хрупкий»?.. Жилистый.
После освобождения много переводил поэтов народов СССР, переводил также с французского, финского. К своей прозе и стихам не возвращался. «Прощен» властями так и не был: даже переводы литературные он не мог публиковать под своим именем (второй его рабочий псевдоним - Юрий Петров).
Членом СП не стал. Дружил с Окуджавой и Давидом Самойловым, Юнной Мориц.
Сам себя диссидентом никак не считал. Жил, как живется. Тюрьма сильно изменила его: старался на все смотреть нейтрально, особо не высказываться. Инкапсулировался? При этом остался в памяти друзей общительным человеком, душой компании.
«Хата» не с краю
Его «хата» не была с краю и «лагерную мудрость» он не принимал.
Я ненавижу
Прогнивший ворох
Пословиц старых
И поговорок
Про «плеть и обух»,
Про «лоб и стену», —
Я этой мудрости
Знаю цену.
Она рождает,
Я это знаю,
«Свою рубашку»
И «хату с краю».
Она — основа
Молве безликой:
«Попал в говно, мол,
Так не чирикай!
Снаружи — зябко,
Снаружи — вьюжно...»
А всякой мрази
Того и нужно,
И мордой об стол
Всему итог:
«Куды поперли?!
Знай свой шесток!..»
Куда ни плюнешь —
Такие сценки,
А все оттуда,
От «лба и стенки»,
От тех, кто трусит —
В «чужие сани»,
Тех, кто с часами,
Тех, кто с весами,
Тех, кто в сужденьях
Высоколобых
Вильнет цитаткой
Про «плеть и обух»,
А там — гляди-ка —
Развел руками
И пасть ощерил:
Ведь «жить с волками!»
Когда за глотку
Хватает кодло,
За поговорку
Цепляться подло,
Да лучше кровью
Вконец истечь,
Чем этой гнилью
Поганить речь...
Кажется, он жил, как писал: гнилью не поганил речь. Собирал альбомы по живописи. Смотрел на жизнь внимательно, с прищуром, оставаясь добрым и обаятельным человеком. И еще благодарным:
«Была щедра не в меру Божья милость.
Я был богат. Не проходило дня,
Чтоб манною небесной не валилось
Сочувствие людское на меня».
Женат был дважды на прекрасных дамах - Ларисе Богораз (1929—2004, лингвист, правозащитница; в браке с Даниэлем до 1971 г.) и Ирине Уваровой (1932—2021, искусствовед).
Поэтом себя не считал ни разу, называл себя литератором. Редакторы журналов бежали от него, как от чумы… Понятное дело - с репутацией-то «антисоветчика».
Первые публикации произведений Даниэля 1960-х появились на родине в годы перестройки. В 1988, еще при жизни поэта, в нескольких журналах (Огонек. №29; Новый мир. №7; Дружба народов. №9) были напечатаны подборки его стихов. Книги Юлия Даниэля издали впервые в 1991 г.: «Говорит Москва». М., 1991; «Письма домой». М., 1997. Всё.
***
ДРУЗЬЯМ
Была щедра не в меру Божья милость.
Я был богат. Не проходило дня,
Чтоб манною небесной не валилось
Сочувствие людское на меня.
Я подставлял изнеженные горсти,
Я усмехался: «Господу хвала!»,
Когда входили караваном гости
С бесценным грузом света и тепла.
Но только здесь сумел уразуметь я –
От ваших рук, от ваших глаз вдали –
Что в страшное, ненастное трехлетье
Лишь вы меня от гибели спасли.
Нет, не единым хлебом люди живы!
Вы помогли мне выиграть бои,
Вы кровь и жизнь в мои вливали жилы,
О, лекари, о, доноры мои!
Всё кончено. Сейчас мне очень плохо.
Кружится надо мною непокой.
Кому вздохнуть: «Моя ты суматоха…»
И лба коснуться тёплою рукой?
Всё кончено. Не скоро воля будет,
Да и надежда теплится едва.
Но в тишине опустошённых буден
Вы превратились в звуки и слова.
Вы, светлые, в тюремные тетради
Вошли, пройдя подспудные пути.
Вас во плоти я должен был утратить,
Чтоб в ритмах и созвучьях обрести.
Вы здесь, со мной, вседневно, ежечасно,
Прощеньем, отпущением грехов:
Ведь в мире всё покорно и подвластно
Божественной невнятице стихов…
(Юлий Даниэль)
Все-таки он был неисправимым шестидесятником. Человек оттепели. И да, «не единым хлебом люди живы». Хотя в наше «рациональное» время, кажется, это ставится под сомнение.
***
Похоронен на Ваганьковском. «Вспоминайте меня,
Я вам всем по строке подарю…»
Вспоминаем вот. С благодарностью за чистую «невнятицу стихов».
upd (15.11.2025)
Статья к 100-летию Даниэля на канале по ссылке
©️ Мила Тонбо 2025
***
Другие очерки автора о поэтах в отдельной подборке «Эссе о поэтах. Эксклюзив от канала Арт КомодЪ»