Дверь хлопнула так, что стекла в старой раме задрожали. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрую тряпку, а сердце колотилось, будто хотело выскочить из груди и убежать за Андреем.
Он ушёл. Снова. "Дела на работе", — бросил через плечо, даже не обернувшись. А я смотрела ему вслед — на его сутулые плечи в сером пальто, на то, как он нервно поправил шарф, — и чувствовала, что внутри меня что-то рвётся, как тонкая нитка, которую слишком долго тянули.
— Рита, ты дура, — шепчу я сама себе, вытирая руки о фартук.
Кухня пахнет борщом и горьким кофе, который я сварила утром, а теперь он остыл в кружке на столе. Андрей не допил. Опять.
Я сажусь на стул, смотрю на эту кружку и думаю: сколько раз я вот так сидела, ждала его, придумывала оправдания?
"Задержался", "звонил клиент", "машина сломалась".
А в голове — как заноза — его взгляд. Усталый, уклончивый, будто он уже не здесь, не со мной.
Мне сорок восемь. У нас с Андреем дочь, Настя, ей уже шестнадцать. Высокая, худенькая, с его глазами — серыми, глубокими, как осеннее небо перед дождём. Она сейчас у бабушки, у Фаины Васильевны, моей мамы.
Я позвонила ей утром, сказала: "Мам, Настя приедет к тебе на выходные, хочу отдохнуть сама, спокойно…". А сама не отдыхаю.
Сама сижу тут, в этой гулкой тишине, и пытаюсь понять, когда всё пошло не так.
Мы с Андреем поженились двадцать лет назад. Я тогда работала в библиотеке — тихая, скромная, с длинной косой и вечными книгами под мышкой. Он был электриком, пришёл чинить проводку в читальном зале. Улыбнулся мне так, что я чуть стопку журналов не уронила.
"Рита, ты такая… настоящая", — сказал он тогда, и я растаяла.
Думала: вот он, мой человек. Надёжный, как старый дуб, тёплый, как печка зимой. Потом родилась Настя, и жизнь закрутилась — пелёнки, каши, его смены, мои дежурства.
А потом… потом он стал пропадать.
Сначала я не замечала. Ну, подумаешь, задержался. Ну, подумаешь, телефон выключен — аккумулятор сел, наверное.
Но три года назад что-то щёлкнуло. Он пришёл домой поздно, пах чужими духами — сладкими, приторными, не моими.
Я спросила: "Андрей, где ты был?" Он буркнул: "У друга", — и ушёл спать на диван. А я всю ночь лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри растёт холод — липкий, тяжёлый, как сырой туман.
И вот сегодня. Утро началось как обычно. Настя уехала к бабушке, я готовила завтрак, Андрей молчал, уткнувшись в телефон. А потом зазвонил его мобильник. Он схватил трубку, отошёл к окну, зашептал что-то быстро-быстро. Я услышала только обрывок:
"Да, сейчас приеду…" — и всё. Он бросил телефон в карман, сказал: "Рит, я на работу", — и уже через минуту хлопнула дверь.
Но я не дура. Уже не дура. Я взяла его старый пиджак — тот, что висел в прихожей, — и полезла в карман. Там был чек. Скомканный, потёртый, но я разобрала: "Кафе 'Уют', пирожное 'Наполеон', два кофе, 18:45". Вчера.
Вчера он сказал, что был на складе до девяти. Я сжала этот чек в кулаке, будто могла выжать из него правду, и вдруг поняла: надо ехать. Надо узнать.
Дождь барабанил по зонту, когда я вышла из автобуса. Кафе "Уют" — маленькое, с жёлтыми шторами и потёртым крыльцом — было в двух остановках от нашего дома. Я вошла, села у окна, заказала чай. И ждала. Не знаю, чего именно, но ждала.
Официантка, молоденькая, с усталыми глазами, принесла мне чашку и улыбнулась: "Вы кого-то ждёте?" Я кивнула, а сама подумала: "Жду, чтобы мир рухнул окончательно".
И он рухнул.
Через полчаса дверь звякнула, и вошёл Андрей. Не один. С ней. Высокая, лет тридцати пяти, в красном пальто и с короткими тёмными волосами. Она смеялась, трогала его за локоть, а он… он смотрел на неё так, как когда-то смотрел на меня — с теплом, с искрой.
Они сели за столик в углу. Я видела, как он взял её руку, как она наклонилась к нему, шепча что-то, а он кивнул. И тут меня затрясло. Не от злости — от боли. Будто нож в сердце провернули, медленно, с хрустом.
— Ты кто такая?! — голос мой дрожал, когда я подошла к их столику. Андрей вздрогнул, побледнел, выпустил её руку. Она посмотрела на меня — спокойно, чуть удивлённо. Красивая, черт возьми. Глаза карие, глубокие, губы мягкие, как у актрисы из старого кино.
— Рита… — начал он, но я перебила.
— Нет, ты молчи! Это что, твоя "работа"? Это из-за неё ты домой не приходишь? Из-за неё Настя отца только по праздникам видит?!
Она встала. Спокойно, уверенно. "Я Настя", — сказала она тихо. Я замерла.
Настя? Моя Настя у бабушки, какая ещё Настя? Но тут до меня дошло. Имя-то одно, а люди разные.
— Я его жена, — выпалила я, глядя ей в глаза. — Двадцать лет. А ты кто?
Она не отвела взгляд. "Я с ним пять лет. У нас сын. Два года ему", — голос её был ровный, но в нём слышалась злость. Андрей сидел, уткнувшись в стол, будто хотел провалиться сквозь землю.
— Сын? — переспросила я, и ноги подкосились. Я схватилась за стул, чтобы не упасть. — Андрей, ты… у тебя сын? А я? А Настя наша? Мы тебе кто?!
Он поднял голову, глаза красные, губы дрожат. "Рита, я… я не хотел… так получилось…"
— Получилось?! — закричала я. — Ты жил на две семьи, а я, дура, борщ тебе варила, рубашки гладила! Ты хоть раз обо мне подумал? О дочери своей?!
Настя — та, другая — вдруг шагнула ко мне.
"Я не знала про вас долго. Он говорил, что один. А потом… потом уже поздно было. Я сына одна не потяну, понимаете?"
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которая тоже верила, тоже ждала. И вдруг поняла: я её не ненавижу. Мне её жалко. Как и себя.
***
Дома я сидела в темноте. Настя — моя Настя — вернулась от бабушки, обняла меня, спросила: "Мам, ты чего такая?" А я только гладила её по голове и молчала.
Фаина Васильевна, моя мама, позвонила вечером, голос строгий, как всегда: "Рита, что у вас там? Андрей опять где-то шляется?" Я только вздохнула: "Мам, он не шляется. Он живёт. Только не с нами".
И вот я думаю: что дальше? Развод? Скандал? Или просто уйти тихо, забрать Настю и начать заново? А может, позвонить этой Насте, поговорить по-человечески? Ведь она тоже мать, тоже женщина, которую он обманул. Внутри меня — буря. Боль, злость, обида… и где-то глубоко — желание простить. Не его. Себя. За то, что так долго закрывала глаза.
Дождь за окном не утихал, а я всё сидела, глядя в пустоту. Настя уснула в своей комнате — я слышала её ровное дыхание через тонкую стену. Её кровать скрипела каждый раз, когда она ворочалась, и этот звук, такой привычный, сейчас резал мне душу. Дочь моя, моя девочка… Что я ей скажу?
"Папа у нас теперь другой папа"? Или вообще ничего не говорить, пока она сама не спросит? А она спросит. Настя умная, чуткая — от неё не спрячешься.
Я встала, прошлась по комнате босиком. Пол холодный, как лёд, но мне было всё равно. Взяла телефон, посмотрела на экран — ни звонка, ни сообщения. Андрей молчал. Конечно, молчал. Что ему сказать? "Рита, прости, я дурак"? Или "Рита, я выбираю её"?
От одной мысли об этом в горле вставал ком, а пальцы сами сжались в кулаки. Но я не заплакала. Слёз не было — выгорели за эти годы, как трава под солнцем.
Утром я решила: хватит сидеть и ждать, пока жизнь сама разберётся. Позвонила маме. Она сняла трубку после второго гудка, голос бодрый, но с ноткой тревоги:
— Рита, ты чего в такую рань? Настя у тебя?
— У меня, мам. Спишь ещё?
— Да какой там сон, — фыркнула она. — Соседка сверху полночи полы мыла, шваброй стучала, как в барабан. Что у вас с Андреем опять?
Я замялась. Как сказать? Слова в голове путались, но я выдавила:
— Мам, у него другая семья. Пять лет уже. И сын там… маленький.
Тишина в трубке повисла тяжёлая, как мокрое одеяло. Потом мама кашлянула, голос стал жёстче:
— Вот гад. А ты что? Сидишь, сопли жуёшь?
— Не жую, — огрызнулась я. — Думаю.
— Думать тут нечего, — отрезала она. — Собирай вещи его и выставляй за дверь. Пусть катится к своей… этой. А мы с Настей справимся.
— Мам… — начала я, но она перебила:
— Никаких "мам"! Я вечером приеду. И не спорь.
Она бросила трубку, а я осталась стоять с телефоном в руке. Фаина Васильевна — женщина-ураган. В свои семьдесят она могла и полы вымыть, и огород вскопать, и мне мозги вправить за пять минут.
Всю жизнь она меня учила: "Рита, держи спину прямо, даже если внутри всё трещит". И вот теперь, кажется, пришло время эту спину выпрямить.
Днём я пошла в кафе. Не в то "Уют", где вчера всё рухнуло, а в другое — маленькое, с потёртыми диванчиками и запахом свежей выпечки. Заказала кофе и позвонила ей. Насте. Той, другой. Номер я нашла в старой записной книжке Андрея — он когда-то оставил её на кухне, и я, сама не зная зачем, переписала пару контактов. Её звали там "Н. В.", и я почему-то сразу поняла, кто это.
Она ответила не сразу. Голос был тихий, осторожный:
— Алло? Кто это?
— Рита. Жена Андрея, — сказала я, стараясь держать себя в руках.
Пауза. Долгая, вязкая, как смола. Потом она выдохнула:
— Ясно. Чего ты хочешь?
— Поговорить. Не по телефону. Встретимся?
Она помолчала ещё немного, а потом коротко:
— Хорошо. Где?
Мы договорились встретиться через час. Я сидела, крутила в руках ложку и думала: что я вообще делаю? Зачем мне это? Но внутри что-то толкало вперёд — не злость, не месть, а какое-то странное чувство. Будто я должна увидеть её, понять её, чтобы понять себя.
Она пришла ровно в три. В том же красном пальто, но без улыбки. Лицо усталое, под глазами тени, волосы чуть растрёпаны ветром. Села напротив, положила сумку на колени, посмотрела на меня внимательно, как врач на пациента.
— Ну, говори, — начала она. — Что тебе надо?
Я вдохнула поглубже, стараясь не сорваться.
— Правда нужна. Сколько ты с ним? Как это началось? И… знал ли он, что я есть?
Настя сжала губы, потом отвела взгляд к окну. Дождь всё ещё лил, капли стекали по стеклу, как слёзы.
— Пять лет, — сказала она наконец. — Познакомились на работе, он тогда подряды брал, электрику чинил у нас в офисе. Сказал, что разведён. Я поверила. А потом… потом он уже втянулся. Приходил, помогал, говорил, что любит. Когда я забеременела, он обрадовался. Сказал, что сына хотел всегда.
— А про меня? — голос мой дрогнул, и я сама себя за это возненавидела.
— Узнала год назад, — призналась она. — Случайно. Увидела фото в его машине — ты с девочкой. Спросила, кто это. Он сказал: "Сестра с племянницей". Но я не дура, Рита. Проверила. Нашла тебя в соцсетях. И всё поняла.
— И что? — спросила я, чувствуя, как внутри всё кипит. — Почему не ушла?
Она посмотрела мне прямо в глаза, и я увидела в них не вызов, а боль.
— Потому что сын. Потому что одной мне не вытянуть. Квартира в ипотеке, работы нормальной нет. А он… он хоть и врёт, но помогает.
Я молчала. Смотрела на неё и видела себя — лет десять назад, когда Андрей только начал пропадать, а я цеплялась за него, как утопающий за соломинку.
— А теперь что? — спросила я наконец. — Что ты будешь делать?
Она пожала плечами, уголки губ дёрнулись в горькой усмешке.
— Не знаю. А ты?
— И я не знаю, — честно сказала я.
Мы сидели ещё минут десять. Говорили мало, больше молчали. Она рассказала про сына — зовут Мишка, любит машинки и спать с плюшевым зайцем. Я рассказала про Настю — как она рисует и мечтает стать дизайнером.
И вдруг я поняла: мы не враги. Мы обе жертвы одного человека, который жил на две семьи, как на двух берегах реки, переходя с одного на другой, когда ему удобно.
Вечером приехала Фаина Васильевна. Влетела в квартиру с сумкой пирогов и сразу взялась за дело:
— Где его барахло? Складываем и выносим!
— Мам, подожди, — остановила я её. — Дай мне день. Я сама решу.
Она посмотрела на меня строго, но смягчилась.
— Ладно, дочка. Но ты не тяни. Он тебя не достоин. И Настю нашу тоже.
Я кивнула. А вечером, когда мама уехала, я села писать Андрею сообщение. Пальцы дрожали, но я всё-таки набрала:
"Андрей, нам надо поговорить. Завтра в 18:00 дома. Приходи. И выбери, с кем ты дальше. Потому что я больше так не могу".
Отправить не решилась. Пока. Но телефон лежал рядом, а я смотрела в потолок и думала: что бы он ни выбрал, я уже не та Рита, что раньше. Я найду в себе силы. Ради Насти. Ради мамы. И ради себя самой.
***
Утро пришло тихо, будто крадучись. Я проснулась от звука будильника Насти — она всегда ставила его на семь, даже в выходные, чтобы успеть позаниматься рисованием перед школой. Сегодня суббота, но привычка осталась.
Я лежала, слушая, как она шуршит в своей комнате, и думала: как же быстро она выросла. Ещё вчера я заплетала ей косички, а теперь она сама решает, что надеть, и спорит со мной, если я лезу с советами. Её шаги — лёгкие, быстрые — прошлись по коридору, и вот она уже на кухне, звенит ложкой в кружке.
— Мам, ты встанешь? — крикнула она, не заглядывая ко мне.
— Да, сейчас, — отозвалась я, но голос получился хриплый, как у старухи после долгой зимы.
Я встала, натянула халат, посмотрела в зеркало. Лицо серое, под глазами мешки, волосы — как воронье гнездо.
"Рита, соберись", — сказала я своему отражению и пошла умываться. Холодная вода обожгла кожу, но это было даже приятно — будто смывала с себя вчерашний день, всю эту грязь, что Андрей притащил в нашу жизнь.
На кухне пахло овсянкой — Настя варила её с корицей, как я научила. Она стояла у плиты, высокая, в растянутой футболке с каким-то ярким принтом, волосы собраны в небрежный пучок.
— Мам, ты нормально спала? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нормально, — соврала я, садясь за стол. — А ты?
— Ну так… — она пожала плечами. — Бабушка вчера весь вечер про папу спрашивала. Я сказала, что не знаю, где он. Она потом бурчала что-то про "мужиков-кобелей".
Я невольно улыбнулась. Фаина Васильевна в своём репертуаре.
— Насть, — начала я осторожно, — а если папа… если он уедет? Совсем?
Она замерла, ложка в руке дрогнула. Потом медленно повернулась ко мне. Глаза её, такие же, как у Андрея, смотрели прямо, без страха, но с какой-то затаённой грустью.
— Это из-за той женщины в кафе? — спросила она тихо.
Я вздрогнула.
— Ты… ты видела?
— Ага. Вчера, когда от бабушки шла. Проходила мимо, а вы там кричали. Я не стала заходить.
— Господи, Насть… — я закрыла лицо руками. — Прости, что ты это видела.
— Да ладно, мам, — она подошла, обняла меня за плечи. — Я не маленькая. И папу я давно не видела нормального. Он домой приходит, как чужой.
Её слова — простые, честные — ударили меня, как молотком по стеклу. Я обняла её в ответ, прижала к себе, чувствуя, как тепло её худенького тела пробивает мою усталость. Она права. Андрей давно стал чужим. А я всё цеплялась за прошлое, за тот его образ — улыбчивого электрика с добрыми руками.
День тянулся медленно. Фаина Васильевна приехала к обеду, привезла пирожки с капустой и банку солёных огурцов. Села на кухне, посмотрела на меня своими цепкими глазами и сказала:
— Ну что, дочка, решилась?
— Почти, — ответила я, наливая ей чай. — Жду его сегодня. Поговорю.
— Правильно, — кивнула она. — А то он, как кот мартовский, туда-сюда шляется. Пора ему хвост прищемить.
Настя хихикнула из своей комнаты, а я подумала: вот они, мои женщины. Моя сила. Мама с её прямолинейностью, Настя с её тихой мудростью. А я? Я где-то посередине — уже не та наивная Рита, что двадцать лет назад, но ещё не та, кем стану завтра.
К шести вечера я собралась с духом. Надела своё лучшее платье — тёмно-красное, простое, но элегантное. Расчесала волосы, чуть подкрасила губы. Не для него — для себя. Чтобы чувствовать себя не раздавленной женой, а женщиной, которая ещё может держать голову высоко. Настя посмотрела на меня и сказала:
— Мам, ты красивая.
— Спасибо, солнышко, — улыбнулась я, а внутри всё сжалось от нежности.
Андрей пришёл ровно в шесть. Постучал тихо, будто боялся, что его услышат соседи. Я открыла дверь, и он вошёл — сутулый, в том же сером пальто, с красными глазами и запахом сигарет.
— Рит… — начал он, но я подняла руку.
— Садись. Говорить буду я.
Он сел на диван, сгорбился, как провинившийся школьник. Я стояла напротив, скрестив руки, и смотрела на него. На этого человека, которого любила, за которого боролась, ради которого столько лет гасила себя.
— Андрей, — начала я, и голос мой был твёрдый, как камень, — я знаю всё. Про Настю. Про сына. Про пять лет лжи. И я устала. Устала ждать, устала верить, устала быть запасным вариантом.
— Рита, я… — он поднял голову, но я перебила.
— Нет, ты послушай. У тебя есть выбор. Или ты остаёшься здесь, с нами, и рвёшь с ней навсегда. Или уходишь к ней, и мы с Настей больше тебя не держим. Но жить на две семьи ты больше не будешь. Я не позволю.
Он молчал. Долго, мучительно долго. Потом провёл рукой по лицу, вздохнул тяжело, как старик.
— Я не могу её бросить, Рит. Мишка… он маленький. А Настя… она без меня пропадёт.
— А мы с Настей? — спросила я тихо. — Мы тебе кто?
— Вы… вы моя семья, — голос его дрогнул. — Но я запутался. Я не хотел так.
— Хотел, — отрезала я. — Каждый раз, когда врал, когда уходил к ней, ты выбирал. И теперь выбрал снова.
Он встал, пошёл к двери. Остановился, обернулся.
— Прости меня, Рита. И Настю прости.
— Прощать тебя я не буду, — сказала я. — Но жить дальше буду. Без тебя.
Дверь закрылась за ним тихо, почти беззвучно. А я осталась стоять, чувствуя, как внутри меня рушится что-то старое, тяжёлое, и на его месте рождается что-то новое. Лёгкое. Свободное.
Фаина Васильевна вышла из кухни, посмотрела на меня.
— Ушёл?
— Ушёл, — кивнула я.
— Ну и скатертью дорога, — буркнула она, но в глазах её мелькнула гордость.
Настя выглянула из своей комнаты, подошла ко мне, взяла за руку.
— Мам, мы справимся?
— Справимся, — сказала я, сжимая её пальцы. — Мы теперь сами по себе. И знаешь, это не так страшно, как кажется.
Прошла неделя.
Андрей больше не приходил, не звонил. Только в среду утром я нашла в почтовом ящике конверт — без подписи, но я сразу поняла, от кого. Внутри лежали деньги, крупные купюры, и записка: "Рита, это для Насти. Я виноват".
Я стояла у подъезда, сжимала этот конверт в руках и чувствовала, как внутри всё кипит. Не от злости — от какого-то странного облегчения. Он ушёл, но хотя бы не сбежал совсем, как трус.
Деньги я решила отложить для Насти — на её курсы рисования, на краски, на мечты. Пусть хоть так он останется в её жизни, если не человеком, то хоть тенью.
Дни потекли медленно, но как-то чище. Я перестала вздрагивать от каждого шороха за дверью, перестала ждать его шагов. Утром варила кофе — теперь только для себя, — садилась у окна и смотрела, как двор просыпается: старушки с сумками, дети с ранцами, соседский пёс, лениво трусящий вдоль забора. Жизнь шла, и я училась идти вместе с ней.
Фаина Васильевна настояла, чтобы я пошла с ней на рынок в субботу. "Хватит киснуть, Рита, — сказала она, натягивая свой старый плащ. — Купим тебе что-нибудь яркое, а то ходишь, как тень".
Я не спорила. Мы бродили между рядами, мама торговалась за картошку, а я вдруг остановилась у прилавка с шарфами. Один — красный, мягкий, с тонким узором — притянул взгляд.
— Бери, — подтолкнула меня мама. — Тебе идёт красное. Помню, ты в молодости такой носила, Андрей ещё шутил, что ты как пожарная машина.
Я улыбнулась, вспомнив те дни. Купила шарф. Надела его сразу, и ветер, холодный, но уже не злой, коснулся лица. Красное — цвет жизни, цвет огня.
Может, пора разжечь его в себе заново?
Настя дома встретила нас с новостью: её рисунок взяли на школьную выставку. Она сияла, показывала набросок — девушка в длинном платье, с распущенными волосами, стоит у моря.
— Это ты, мам, — сказала она, глядя на меня своими серыми глазами. — Я тебя такой вижу. Сильной.
Я обняла её, прижала к себе. "Сильной", — повторила я про себя. Да, наверное, я становлюсь такой. Не сразу, не легко, но шаг за шагом.
А потом позвонила она. Настя. Та, другая. Голос в трубке был нервный, торопливый:
— Рита, можно встретиться? Мне надо поговорить.
Я согласилась. Мы встретились в парке, у старой скамейки, засыпанной жёлтыми листьями. Она пришла с мальчиком — маленьким, круглощёким, в синей курточке. Мишка. Сын Андрея. Он сразу побежал к карусели, а мы сели.
— Он ушёл, — сказала она, глядя куда-то вдаль. — Неделю назад. Сказал, что не может так больше, что устал от нас обеих. Собрал вещи и пропал.
Я молчала, переваривая её слова. Андрей ушёл. Не выбрал ни её, ни меня. Просто сбежал, как всегда бежал от всего сложного.
— И что ты теперь? — спросила я.
— Не знаю, — она пожала плечами. — Работаю, Мишку в садик устроила. Тяжело, но… жить можно. А ты?
— Живу, — сказала я. — С дочкой, с мамой. Без него легче, чем думала.
Она кивнула, и мы замолчали. Смотрели, как Мишка катается на карусели, смеётся, машет нам рукой. И вдруг она сказала:
— Прости, Рита. Я не хотела ломать твою семью.
— И ты прости, — ответила я. — Мы обе не знали всей правды. А он… он нас не заслужил.
Мы ещё посидели немного. Потом она ушла, уводя сына за руку, а я осталась. Ветер гнал листья по дорожке, солнце пробивалось сквозь тучи, и я вдруг почувствовала, как внутри меня что-то отпускает. Боль, обида, страх — всё это уходило, как вода после дождя.
Прошёл месяц.
Я записалась на курсы кройки и шитья — давно хотела, но всё откладывала. Первый раз взяла в руки иголку и почувствовала себя девчонкой, которая верит, что может всё. Настя помогала мне с выкройками, смеялась, когда я путала стежки. Фаина Васильевна ворчала, что я "зря время трачу", но сама тайком примеряла мой первый сшитый платок.
Однажды вечером я сидела у окна, пила чай, смотрела на звёзды. Они были яркие, холодные, но такие живые. И я подумала: вот оно, моё новое начало. Без Андрея, без лжи, без двух семей. Только я, моя дочь, моя мама. И этот красный шарф, который я теперь носила каждый день, как знак — что я жива, что я дышу, что я могу.
Настя зашла ко мне, села рядом, положила голову мне на плечо.
— Мам, ты счастливая? — спросила она тихо.
Я задумалась. Счастливая ли я? Не совсем. Но я свободна. И это уже немало.
— Почти, — сказала я, гладя её по волосам. — А ты?
— А я да, — улыбнулась она. — Потому что ты рядом.
За окном зашумел ветер, но он был тёплый, осенний, обещающий что-то хорошее.
Я закрыла глаза и впервые за долгое время поверила, что всё будет хорошо. Не сразу, не легко, но будет. Потому что мы — я, Настя, Фаина Васильевна — мы сильнее, чем он думал. Сильнее, чем я сама думала. И эта сила теперь моя навсегда.