Театры между собой связаны и часто обмениваются спектаклями. Наш театр по средам давал представления в театре Моссовета, а тот в свою очередь у нас. Это называлось «дружить коллективами». Я должен был присутствовать на выездах – вдруг рабочие сцены нечаянно порвут какую-нибудь декорацию и потребуется срочный подмалевок. Как правило, такое не случалось: я же говорю – в театрах работают знатоки своего дела.
В театре Моссовета у меня появились новые знакомые – театральные художники – жизнелюбы, народ всезнающий, а уж спорщики – похлеще живописцев-станковистов и графиков.
– Театр – это потрясающе! – восклицал декоратор Александр Великанов. – Видят небеса, прямо на глазах рождается образ. Это не кино, где десяток дублей, все подрезано, заретушировано. В театре все необратимо: каждый жест, каждая реплика.
– В театре все фальшиво, – возражала художник по костюмам Наташа Кудашова; взбалмошная, с резкими скачками настроения, она могла в одну минуту перестроить любую компанию. – Все фальшиво! Я не верю, что раскрашенная фанера – дома, полосы картона – деревья, свисающая марля – листва. И актеры не говорят, а произносят. Мне интересно делать только костюмы. Костюм – это настоящее произведение.
– Особенно костюмы прошлого века, – поддерживала подругу Светлана Инокова, по прозвищу Пелерина (она в любое время года носила накидки). – В костюмах прошлого века столько выдумки! Все эти оборки, рюши, жабо, струящиеся юбки подчеркивают индивидуальность женщины, придают ей таинственность. Не то, что теперь – все на виду, никакой тайны.
– Как вы не понимаете, в театре все условно! – кипятился постановщик Леонид Андреев. – В Древнем Риме на сцене вообще ставили доски с надписями: «дом», «лес»... Но, ясное дело, художник в театре не главная фигура.
– Ну ты и завернул! – вскрикивал Великанов, вскрикивал яростно, словно проглотил пламя. – Видят небеса, я придумываю не только обрамление спектакля, костюмы, я создаю всю атмосферу...
Великанов называл себя удачливым в работе и неудачником в житейском плане. Действительно, в его мастерской не раз случалось возгорание электропроводки (к счастью, ничего не сгорело), дважды на него нападали грабители, у машины, которую он купил позднее, однажды отказали тормоза... Но несмотря на эти грозные явления, я считал Великанова счастливчиком во всем: мало того, что он работал по призванию, он жил в большой ухоженной квартире с мебелью из старого темно-вишневого дерева, окантованного медью, имел красавицу жену и умницу дочь, которые его, главу семьи, обнимали и целовали по двадцати раз в день.
По словам Кудашовой, вокруг нее постоянно находились души умерших родственников и друзей, которые не давали ей покоя; этим она объясняла и свою взбалмошность, и костюмы-призраки. Мнительная Кудашова часто жаловалась на болезни, таскала в сумке кучу таблеток и пузырьков, и мечтала съездить во Францию, чтобы накупить заграничных лекарств и наконец «поболеть в свое удовольствие».
В моей судьбе Кудашова принимала горячее участие. При встрече тихо ахала:
– Ты чем болен?
– Да, вроде, ничем, – пожимал я плечами.
– Нет, говори, чем ты болен? Я имею в виду не только адские болезни, но и мысли там всякие...
Я только вздыхал – мыслей было полно, но все, как правило, вполне здоровые, некоторые даже слишком.
– Вот возьми! – Кудашова протягивала пузырек с розовым сиропом. – Настойка по индийскому рецепту. Тебе поможет. И учти, я это даю не кому попало, ты понял?
Чтобы не обижать «знахарку», я с благодарностью принимал пузырек. Со временем у меня скопился целый ящик ее пузырьков, порошков, таблеток. Я ни разу ими не пользовался, но на вопросы Кудашовой «помогли ли?», непременно отвечал:
– Еще как!
Страшненькая, но добросердечная Пелерина (Инокова) свою комнату превратила в зверинец, где обитало множество всякой живности от рептилий до роскошного павлина. Художники-анималисты часто заглядывали к Иноковой, делали наброски ее подопечных.
Инокова собирала ключи; у нее была потрясающая коллекция ключей: от примитивных для почтового ящика до ампирных, сложной, витиеватой конфигурации. Каждому новому гостю Инокова подносила связку ключей, и просила показать, какой ключ больше всего нравится; и по выбранному ключу безошибочно определяла характер и наклонности человека. Другими словами, посредством такого простого теста, гость сам подбирал ключ к своему сердцу.
– Вообще-то я и без ключей во всем разбираюсь, у меня чутье на людей, – призналась мне однажды Инокова. – Тебя, например, я сразу вычислила. Ты пропащий человек и, если не бросишь курить и выпивать, закончишь жизнь под забором.
С тех пор свою смерть я именно такой и представляю, но, естественно, на чистой простыне, на пуховой подушке, под цветущими деревьями – лежу у забора, покуриваю, меня обдувает ветерок, а вокруг стоят друзья и множество красивых женщин – прощаются со мной и рыдают в три ручья.
Говоря о театральных художниках, нельзя не перечислить еще нескольких из тех, кого я знал.
Художник-кукольник Олег Мосаинов работал в театре Образцова и слыл мастером-виртуозом. У Мосаинова было хобби – он собирал изделия из стекла, старинные часы и шкатулки; покупал их на барахолке и в комиссионках часто поломанными, и оживлял, благодаря золотым рукам и технической смекалке.
Комнату Мосаинова украшал стеклянный зверинец: видоизмененный мир, отраженный в стекле, а также стеклянные часы-кукушка, часы-кошка, часы-сова и часы с садом; каждый час, когда начинался бой, в саду шевелились стеклянные листья, порхали птицы и даже лил водопад – иллюзию падающей воды создавал крутящийся плексиглас.
– Стекло – самый изящный материал, – ликовал Мосаинов. – Прозрачный материал-невидимка. Ко всему, если прислушаться, эти игрушки издают звуки. Вообще все предметы вокруг нас издают звуки. Мы многое не слышим, но живем в мире музыки; она постоянно в воздухе.
С того дня по вечерам я стал прислушиваться к вещам в своей комнатушке и, действительно, каким-то странным образом они звучали – все на морской лад: звуки напоминали плеск волн, свист ветра, скрип оснастки судна. Эти звуки теребили мою морскую душу, вселяли в меня жгучую страсть к странствиям.
Художник Александр Тарасов делал декорации к кукольным спектаклям, а для себя, умело распоряжаясь палитрой, писал картины-фантазии: города, в которых не бывал, людей, с которыми не встречался.
– Все это в моей душе, – пояснял Тарасов.
Его диковинные идеалистические картины имели одно несомненное достоинство – они рисовали жизнь, какой она могла бы быть, если убрать из нее зло. Но, давно известно, такая жизнь – всего лишь прекрасная мечта, ведь зло и добро уравновешивают друг друга, и одно без другого не могут существовать – так же, как талант и бездарность, красота и уродство, ум и глупость, и многое другое.
Тарасов собирал экстравагантную коллекцию – вырезал из газет заголовки статей и обклеивал ими туалет; удивительно, но все заголовки в той или иной степени приходились к месту.
– У нас ужасная система, но полно замечательных людей, – убежденно заявлял Тарасов. – Мы живем среди пустой бравады и невежества, но сохранили чистые души. За это наш многострадальный народ достоин всех премий мира.
Временами, для приработка, Тарасов оформлял стенды выставок.
– Невероятно интересно окунуться в незнакомую стихию, – говорил Тарасов. – Свежий взгляд на привычные вещи рождает новые идеи. Взять цирк. Десятилетиями арену использовали в одном качестве, но пришли новые художники и устроили водную феерию. А когда работаешь только в одной области, начинаешь повторяться, используешь одни и те же приемы – получается некая безразмерная одежда, которая подходит всем.
Тогда я только поддакивал Тарасову, а теперь считаю, что повторы не страшны, если повторяешься невольно, искренне, ведь каждый раз испытываешь новые ощущения и соответственно краски звучат по-новому. Ко всему, некоторый механизм повторов можно рассматривать и как самобытный стиль. Другое дело штампы, холодная размеренная обработка материала – это, ясно, сужает творчество.
Пухлый, розовощекий мультипликатор Борис Степанцев рисовал фильмы и ставил их как режиссер, причем в основном сентиментальные балеты: «Щелкунчик», «Пер-Гюнт»... и мечтал снять балеты по собственным сценариям: «Мольба» и «Заклятье». Все знакомые Степанцева делились на две категории: тех, кто не понимал, когда маэстро работает, поскольку постоянно видели его в кафе и гуляющим по улице Горького, и тех, кто считал, что он не отходит от рабочего стола, и когда ему не позвонишь, отвечает односложно и зло. По-видимому, истина находилась посередине. И потом, творческий человек работает не только за столом, но и в кафе, и на прогулке, часто и во время беседы с друзьями, и даже во сне. «Ведь главное – мысль, задумки, заготовки, болванки, – как говорил Степанцев, – а выполнение всего этого – дело техники». Я повторял его слова, словно молитву.
Целеустремленный и яркий Степанцев (яркий в непохожести на других) дружил с румынским мультипликатором Попеску Гопо. Как-то мы втроем крепко застольничали в Домжуре, и Степанцев сыпал бесконечные тосты за здоровье Гопо, потом спохватился, похвалил себя и обронил мне утешительный приз:
– Ты порядочный человек, что сейчас редкость... А твою сложную жизнь надо зафиксировать на сотне километров пленки.
После этих слов я приосанился и стал подробно рассказывать иностранному гостю о своей «сложной» жизни – люблю, мол, трудности и тяжелую работу, но Гопо кивнул на соседний стол:
– Блондинки и брюнетки по нас сходят с ума.
***
Я перечислил целую галерею театральных художников, сделал их словесные наброски, эскизы. Под конец скажу – каждый из них носил высокое звание – Мастер, а чудачества и хобби только придавали им дополнительную притягательность.
Здесь будет уместно упомянуть еще об одном чудаке – художнике Борисе Чупрыгине, который женился на женщине, любившей «смотреть поезда». Перед свадьбой Чупрыгин обещал невесте построить железную дорогу вокруг дачи и пустить электровагон. «Буду кататься и махать тебе рукой», – вдохновенно говорил художник будущей жене, но после свадьбы втянулся в живопись и забыл о своем обещании. Правда, позднее купил велосипед, но это выглядело нищенским даром по сравнению с локомотивом.
– До свадьбы я тысячу часов простоял у ее дома, – объяснял мне Чупрыгин. – Послал ей столько писем, что она могла бы оклеить ими всю квартиру. Встречал и провожал ее, ухлопал массу времени. За это время мог бы написать сотню картин. Теперь надо все наверстывать. Задумок в голове – туча...
В творческой среде большинство людей работают потому, что просто не могут не работать; в них запрограммировано стремление к совершенному. Часто они платят дорогую цену за это: лишаются материальных благ, признания при жизни, а иногда и личного счастья. Но немало творческих людей, которые работают ради славы, денег, а то и ради восхищения женщин – последних не только не мало, а даже много. По сути дела в этом нет большого порока, ведь масса примеров, когда великие произведения создавались благодаря любви к женщинам или благодаря их поддержке и преданности.
Мои друзья, художники и поэты, тоже посвящали слабому полу вполне сносные произведения, а кое-кто ради женщин совершил настоящие подвиги. Я уже говорил о Чупрыгине, который собирался построить железную дорогу и пусть не построил, но, как известно, готовность к подвигу равна подвигу. Не мешает вскользь – особенно не смакуя чужие слабости – упомянуть еще о двух-трех бесстрашных представителях творческой среды.
Так Андрей Голицын ради жены бросил выпивать и курить, что, конечно, нешуточный подвиг.
Детский писатель Валерий Шульжик несколько дней из-за непогоды не мог вылететь в Ленинград к любимой девушке. В аэропорту готовился к рейсу только почтовый самолет, но и тот никак не могли укомплектовать посылками. И тогда Шульжик совершил поступок, который всецело можно приравнять к подвигу: назанимал у друзей кучу денег, оплатил пустующие места и вылетел на «почтовике».
Но самый красивый подвиг сотворил художник-яхтсмен Рубен Варшамов. Накануне свадьбы он прокопал канал (с помощью экскаваторщика) от залива в Водниках, где стояла его яхта, к даче невесты (на берегу залива), и свадебное путешествие молодоженов началось прямо от дома невесты.
В зрелом возрасте я тоже совершил почти подвиг, правда, то, что я совершил, носило неприятную окраску. Я жил холостяцки с двумя собаками-дворнягами, которых считал равноправными членами семьи. Собаки тоже так считали, и потому спали со мной на одной тахте (кстати, запах псины мне всегда был приятней всяких духов). И вот однажды в нашей квартире появилась женщина. Она вошла, осмотрелась и сказала:
– Я догадывалась, что вы живете плохо, но не думала, что так плохо. Мне вас жалко.
Так она сказала и заплакала. Не знаю, что она в самом деле! По моим понятиям я жил прекрасно. Но речь о другом – о том, что у этой женщины не сложились отношения с моими собаками. Нельзя сказать, что она не любила животных (с такой я не стал бы встречаться), она понимала, что собаки – прекрасный народ, и любила их, но не настолько, чтобы вчетвером спать на одной тахте.
– У тебя крайне узкая тахта, – проронила эта чувствительная сударыня. – Пусть наши лохматые друзья спят отдельно, тем более, что есть еще одна комната и там тахта не хуже.
Я проявил слабость и уговорил собак укладываться на ночлег отдельно. Собаки обиделись, недовольно засопели и весь следующий день смотрели на меня как на предателя, а на женщину не смотрели вовсе. На вторую ночь я, разумеется, пошел спать к собакам и тогда уже недовольно сопела женщина. К счастью, она быстро поняла, что подвиги, как и чудеса, нельзя совершать ежедневно, и вообще, что это за подвиг, если одним от него радость, а другим страдание?!
Короче, женщина смирилась с порядками в нашей семье, и мы стали спать вчетвером на крайне узкой тахте. Бесспорно, со стороны женщины это был настоящий подвиг, более весомый, чем мой.
Продолжение следует
Tags: Проза Project: Moloko Author: Сергеев Леонид
Книги автора здесь