На город опускались сумерки. Девочка свернула в пустынный переулок, утопающий в зелени. Год назад они приехали сюда ещё все вместе: Нина, папа и мама. Здесь же они потеряли маму...
Нина ненавидела дом, в котором они сейчас жили - бревенчатый, с большими светло-голубыми ставнями и крышей из шифера, который потемнел от времени и покрылся мхом. Нина боялась этого дома, семилетней девочке почему-то чудилось, что именно дом виноват в её сиротстве. Будто, не поселись они тут, мамочка была бы жива…
У матери Нины, Веры, было тяжелейшее детство: будучи шестилетним ребёнком она пережила блокаду, постоянный голод и холод сильно подорвали её здоровье, болезни с тех пор мучили её одна за другой.
Нина появилась на свет каким-то чудом. Удивительно, что её мать, имеющая кучу хронических болячек, смогла забеременеть и произвести на свет здорового ребёнка.
Родители Нины очень любили друг друга. Отец, Борис, имел склонность к спиртным напиткам, но ради любимой жены держался, не пил. А после её смерти, чтобы заглушить боль утраты, взялся за бутылку. Он надеялся, что сможет остановиться, но с каждым днём срывался всё больше и больше.
На окраинных улочках небольшого рабочего городка росло необычайно много зелени. Рядом с каждым домом стояли, как свечки, старые тополя – такие, что вдвоём не обхватишь. Неподалёку текла узенькая и небыстрая речка, которая в жару приносила лёгкую прохладу. Рядом проходила железная дорога, и то и дело слышались паровозные гудки. Нина не любила, когда гудок звучал долго, протяжно, она часто закрывала уши руками, когда гудок звучал дольше, чем обычно.
Семья переехала в этот городок, потому что Борису на работе обещали квартиру в новом доме.
Начав пить, работу Борис потерял и с тех пор перебивался случайными заработками. Уходил он рано утром и приходил поздно вечером, неизменно пьяным. Степень опьянения всегда была разной: порой Борис был совсем немного пьян, а иногда дело доходило до того, что он приползал домой на четвереньках. Но каким бы не было состояние Бориса, домой он возвращался всегда, не было такого, что он мог не прийти ночевать или вообще исчезнуть на несколько дней.
Борис не был родным отцом Нины, но девочка об этом не догадывалась, он воспитывал её с трёх лет. В памяти малышки не сохранились воспоминания о родном отце.
Целыми днями Нина была предоставлена сама себе, никто за семилетней девочкой не приглядывал. Она старалась проводить больше времени на улице. Нина очень не любила дождь, ведь из-за него приходилось оставаться дома.
Девочка очень боялась свою соседку, бабу Нюру – высокую, сухую старуху с вечно хмурым выражением лица, с тонкими, бесцветными губами и цепким колючим взглядом из-под густых поседевших бровей.
Баба Нюра целый день копошилась в своём хозяйстве: возилась на грядках, носила от водокачки воду на коромысле неполными вёдрами. Двигалась старуха медленно, сильно раскачиваясь из стороны в сторону. В этом доме баба Нюра была такая же квартиранткой, как и Нина с отцом.
Нина страшно боялась старуху ещё по одной причине: когда она, громко рыдая, трясла свою мать, отчаянно пытаясь разбудить её, баба Нюра не спеша вошла в их комнату, положила руку с костлявыми пальцами на побелевший лоб матери, и именно от неё Нина услышала страшные слова: «Не трогай её. Всё… Не проснётся больше твоя мамка».
После этого старуха сразу перевернула зеркало стеклом к стене и приказала Нина выйти из комнаты. Нина не понимала, что происходит, стояла и рыдала всё громче и громче.
- А ну, не реви, - прикрикнула на неё старуха. – Выйди, я тебе сказала! Ты что такая непослушная?
Когда домой вернулся Борис и узнал о случившемся горе, он немедленно отвёл Нину к знакомой женщине, которая жила на соседней улице. Отец не хотел, чтобы Нина видела похороны. Той женщине Борис дал денег, чтобы она на несколько дней забрала Нину к себе и присматривала за ней. В то время Борис ещё работал на железнодорожной станции и неплохо зарабатывал. В то время… Жизнь семьи разделилась на «до» и «после».
Нина на цыпочках вошла в дом, чтобы не привлекать внимание бабы Нюры и не получить от неё очередную порцию ругательств. Девочка тенью юркнула в кухню. Ругала соседская старуха Нину всегда и за всё, даже за то, за что других детей никогда не ругали.
- Ку-уда пошла? – услышала она скрипучий голос бабы Нюры. – Еды для тебя папка не оставил. Вон, только кусок чёрствого хлеба у вас имеется, да два яйца сырых. Ежели плита нужна, то дрова свои подкидывай, мои не вздумай брать! Ясно тебе?
- Ясно… - боязливо ответила Нина. В свои семь лет она могла приготовить яичницу или сварить яйца вкрутую. Нина могла бы и картошку сварить и макароны, вот только этих продуктов в их доме не было давно.
Нина принесла из сарая дров, сварила два яйца, разрезала кусок хлеба на две равные части и села ждать отца, чтобы разделить с ним бедный ужин.
Отца не было, не пришёл он и через час. Нина, не зажигая света, сидела, поджав ноги, на табурете на кухне. Было тоскливо и одиноко, радовало Нину лишь то, что, похоже, баба Нюра уже улеглась спать. Мерно тикал будильник, да слабо дребезжала ложка в стакане от проходящих поездов. А Нина всё сидела и смотрела в тёмное окно, пытаясь бороться со сном. Если ещё полчаса назад её мучал голод, то сейчас есть уже не хотелось.
Отец пришёл в двенадцатом часу ночи. Нина задремала, положив голову на стол, и резко вздрогнула, когда в кухне загорелся свет.
Отец стоял посередине комнаты, смотрел на Нину, странно улыбаясь, и покачивался всем телом, держась за крышку стола. Девочка тёрла кулачками глаза, полные слёз. Такое состояние отца хоть и было хорошо ей знакомо, но всё равно каждый раз пугало её.
Внезапно Борис скользнул рукой по крышке стола, и, потеряв равновесие, бессильно завалился на пол. Нина вскочила с табурета.
- Папа, папочка! Вставай! Ты заболел, папочка? Тебе покушать надо! Ты голодный? Я яйца сварила: одно тебе, другое – мне. Вставай! Давай поедим. Я тоже голодная…
- Тьфу ты… Опять яйца. Сколько можно их есть? Давай что-нибудь другое… – промямлил заплетающимся языком Борис.
- Так нет ничего другого, папочка. И эти яйца у нас последние остались… а ещё – вот, кусочек хлеба, я его пополам поделила.
Борис, кряхтя, с трудом поднялся с пола, ухватившись за ножку массивного стола. Он стоял сгорбленный и жалкий, в обвисающем с худых плеч помятом тёмно-сером пиджаке. Рыжеватые волосы Бориса, всегда аккуратно разделённые пробором, сейчас были небрежно всклокочены, под глазами появились тёмные круги, а около рта углубились бороздки, которые добавляли к настоящему возрасту Бориса лет пятнадцать, не меньше.
- Сейчас, дочка, сейчас. Я денег немного заработал, сбегаешь завтра в магазин с утра купишь что-нибудь покушать. – Борис стал шарить в карманах брюк, но ничего там не найдя, вывернул карманы наизнанку. Карманы были абсолютно пусты. – Да где же деньги? Я ведь заработал… – злился он. – Неужто потратил я всё? Прости, дочка, потратил… Отметили мы с товарищами мой заработок и, видишь, как вышло – ни копеечки не осталось… Ничего, не переживай, малышка, завтра ещё где-нибудь заработаю. Папка не оставит тебя голодной…
Борис, держась рукой за стену, направился в комнату, там, сев на кровать, начал сосредоточенно снимать пиджак. Пиджак поддался далеко не сразу. Громко зевнув, мужчина повалился на кровать и тут же захрапел.
Нина стояла растерянная, она осторожно подошла к кровати, опустилась на колени и стала расшнуровывать ботинки отца. Сняв ботинки, девочка взяла свесившуюся руку отца, и осторожно уложила её на кровать.
Нине очень хотелось есть, в животе так громко урчало, что казалось, сейчас проснётся не только отец, но и соседская старуха. На цыпочках пройдя в кухню, девочка подставила стул, выключила свет и при лунном свете съела одно яйцо и кусочек хлеба, после этого прошла в комнату и с головой нырнула под одеяло…
Не спалось. Нина вспоминала маму, её добрую улыбку и нежные руки. Девочка вспоминала, как хорошо им было всем троим, когда они жили в другом городе. Ей казалось, что стоит только вернуться в тот город и всё будет по-прежнему: они снова будут счастливы все вместе…