Кухонная дверь распахнулась с грохотом, от которого подпрыгнули и чашки на полке, и сердце Ирины Сергеевны, застывшей с раскрытой шкатулкой в руках. Купюры – аккуратная стопка пятитысячных – веером рассыпались по столу, будто карты в руках неумелого фокусника.
– Что... что вы делаете? – голос Марины прозвучал так тихо, что казался оглушительным.
Свекровь замерла, не успев спрятать руку в карман фартука, где уже покоилась добрая треть семейных сбережений. Ее пальцы – узловатые, с выпуклыми венами, похожими на дельту мелких речушек – дрогнули, но не разжались.
Тишина между ними растянулась, как старая резинка от трусов
– Мариночка, деточка, ты не так поняла... – зачастила Ирина Сергеевна, пытаясь незаметно задвинуть шкатулку локтем. – Я просто... пересчитывала. Вдруг крысы завелись? В нашем-то доме!
Марина посмотрела на свекровь взглядом, от которого могла бы скиснуть свежая сметана. Деньги – их с Антоном деньги, откладываемые по крохам на последний взнос по ипотеке, третий год собираемые с такой тщательностью, с какой пчелы собирают нектар, – лежали перед ней как улика преступления, которого не должно было случиться.
– Антон знает, что вы... пересчитываете наши деньги? – каждое слово Марина выталкивала из себя, словно косточку от слишком терпкой черешни.
Ирина Сергеевна прижала руку к груди – жест, отрепетированный за сорок лет семейных скандалов до такого совершенства, что даже Станиславский бы прослезился.
– Господи, да как ты могла подумать?! Я же мать! Разве я могу у собственного сына... У вас...
Деньги на столе шевелились от сквозняка, словно пытаясь уползти от приближающейся бури
В однокомнатную квартиру на окраине спального района они въехали три года назад – молодые, счастливые и до неприличия бедные. Антон тогда только-только получил должность инженера в конторе с таким количеством дефисов и аббревиатур в названии, что Марина, произнося его вслух, всегда запиналась на третьем слоге. Сама она корпела над бухгалтерскими отчетами в маленькой фирме, торгующей запчастями для отечественных автомобилей – работа не ахти какая, зато начальник позволял задерживаться допоздна, когда нужно было закрыть месяц.
Ипотеку взяли на пятнадцать лет – срок, казавшийся бесконечным, как рассказы соседки снизу о ее болячках. Платеж выходил такой, что после него в кошельке свистел ветер, а в холодильнике поселялись сосиски да макароны.
В их жизни появились два календаря – обычный и ипотечный
Когда грянул кризис, и Антона едва не сократили, Ирина Сергеевна возникла на пороге их квартиры с двумя чемоданами и фразой: – Мальчики мои одни не справятся. Мальчиком был сорокалетний Антон. Вторым мальчиком, очевидно, считался кот Барсик, привезённый свекровью в клетке размером с космический корабль.
Марина тогда проглотила все возражения, как глотают горькое лекарство – зажмурившись и задержав дыхание. А что делать? Свекровь действительно здорово помогала: готовила, убирала, сидела с заболевшим Антоном, когда тот свалился с воспалением легких. Пенсию свою – тридцать две тысячи восемьсот рублей и семнадцать копеек, как она неизменно подчеркивала – честно вкладывала в общий котел.
– Ты посмотри, какая девочка работящая, золото, а не девка! – нахваливала она Марину знакомым, но в те минуты, когда они оставались вдвоем, между ними повисало что-то вязкое, неуютное.
Антон, погружённый в работу по самые ноздри, ничего не замечал. А может, и не хотел замечать. Мужчины вообще склонны игнорировать то, что нарушает их комфорт, – этот закон природы Марина усвоила раньше, чем таблицу умножения.
Деньги на последний взнос по ипотеке они с Антоном начали откладывать после того, как он получил повышение. Мечтали расплатиться досрочно – и тогда, наконец, можно будет подумать о ребенке. Марина представляла, как они выплатят последний рубль, как сожгут платежные квитанции в дурацком ритуале освобождения, о котором вычитала в каком-то глянцевом журнале, как будут пить шампанское, стоя на их собственном, полностью выкупленном балконе.
Шкатулка с деньгами пряталась на антресоли за старыми лыжами Антона
И вот теперь эта мечта рассыпалась на столе разноцветными купюрами, а свекровь – человек, которому они доверяли ключи от квартиры и от своей жизни – стояла перед ней с рукой, наполовину засунутой в карман, и глазами, полными крокодильих слез.
– Да если б Антошенька попросил, я бы все отдала! – продолжала причитать Ирина Сергеевна, пятясь к холодильнику с таким выражением лица, с каким обычно смотрят на внезапно выросшую перед ними кобру. – Но ведь не просил! Я думала помочь... сестре...моей...
Марина почувствовала, как внутри что-то лопнуло – та самая струна терпения, которую она натягивала три года.
– У вас нет сестры, Ирина Сергеевна, – каждое слово падало как камень. – Вы говорили, что она умерла пятнадцать лет назад от инсульта.
Телефон зазвонил так внезапно, что обе женщины вздрогнули. На экране высветилось имя Антона.
– Не говори ему! – свекровь метнулась к Марине с проворством, неожиданным для ее возраста и комплекции. – Подумай о нем! У мальчика сердце слабое, с детства!
Сердце у "мальчика" было здоровее, чем у племенного жеребца
Марина медленно провела пальцем по экрану.
– Привет, любимый.
– Маришка, я сегодня пораньше. Мне Петрович отгул выписал за переработки. Думаю через час буду дома. Как вы там с мамой?
Свекровь навострила уши, вцепившись в край стола так, что костяшки пальцев побелели.
– Мы... нормально, – Марина смотрела прямо в глаза Ирине Сергеевне. – Твоя мама как раз рассказывала мне одну интересную историю.
– О, только не ее байки про соседку с третьего этажа и заведующего овощебазой! – рассмеялся Антон. – Слушай, а давай сегодня в ресторан сходим? Есть повод – мне премию обещали утвердить. Солидную.
Свекровь отчаянно замотала головой, беззвучно артикулируя: "Умоляю!"
– Антон, мне нужно тебе кое-что сказать...
– Мариш, все в порядке? Ты какая-то странная.
Ирина Сергеевна вдруг осела на стул и прижала руку к груди – на этот раз без театральности, с настоящей болью на лице. Ее пальцы судорожно шарили по карманам фартука.
– Таблетки... – прошептала она. – В сумочке... нитроглицерин...
– Антон, перезвоню! – Марина бросила телефон на стол и кинулась к старой потертой сумке, висевшей на спинке стула.
Болезнь всегда приходит не вовремя, но у свекрови она обладала каким-то сверхъестественным чутьем на критические моменты
Пока Марина искала лекарство, Ирина Сергеевна, кряхтя и охая, достала из кармана фартука смятые купюры и тяжело уронила их на стол.
– Я хотела вам на подарок... на годовщину свадьбы, – произнесла она сдавленным голосом. – Думала, сюрприз сделаю... путевку куплю. Вы ж совсем не отдыхаете, как проклятые работаете...
– Зачем же из нашей шкатулки брать? – Марина протянула ей блистер с таблетками, стараясь не выдать скептицизма. – У вас же своя заначка есть. В банке из-под чая. Я случайно видела, когда полку протирала.
Свекровь поперхнулась, подавившись таблеткой. Глаза ее расширились.
– Ты... следила за мной?
– Нет. Просто коробка упала, когда я пыль вытирала.
Они смотрели друг на друга, как два дуэлянта, только вместо пистолетов у них были слова – не менее убийственные.
– Антоша не должен знать, – наконец прошептала Ирина Сергеевна. – Он же... – она запнулась, подбирая слова, – он же обожает меня. Я для него всегда была идеалом.
Идеалы – самая неудобная форма мебели в доме семейных отношений
В дверь позвонили. Обе женщины вздрогнули.
– Это не может быть Антон, – Марина глянула на часы. – Слишком рано.
Ирина Сергеевна поднялась, придерживаясь за край стола, и пошла открывать. На пороге стояла молодая женщина с роскошной копной рыжих волос и ярко накрашенными губами. В руках она держала объемный пакет.
– Ирина Сергеевна? Вот, забрала ваш заказ из ателье, – она протянула пакет. – Там все, как вы просили – и платье вечернее, и туфли подобрали. С вас, как договаривались, восемнадцать тысяч.
Свекровь застыла в дверях, как соляной столп. Марина медленно вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
– Здравствуйте, – произнесла она, глядя поверх плеча свекрови. – А для какого мероприятия наряд?
Рыжеволосая красотка расплылась в улыбке.
– Так Ирина Сергеевна говорила, что у нее свидание с мужчиной! Говорила, что полковник в отставке, при деньгах. Жаль, что цвет не совсем тот, что хотели – бирюза закончилась, пришлось брать изумрудный, но под вашу – она кивнула в сторону свекрови – фигуру идеально сидит!
Ирина Сергеевна побагровела. Из-за плеча девушки показался знакомый силуэт.
– Мама? Марина? Что тут происходит? – Антон, с букетом цветов и пакетами из супермаркета, стоял на лестничной площадке, недоуменно глядя на застывшую у порога троицу.
Кухня, еще недавно казавшаяся достаточно просторной для двух женщин, теперь едва вмещала четверых. Антон сидел во главе стола, сжимая в руках чашку с остывшим чаем так, словно это была последняя соломинка, за которую можно ухватиться. Напротив него – Ирина Сергеевна, с лицом человека, внезапно обнаружившего себя на краю пропасти. Марина застыла у окна, скрестив руки на груди. Четвертой была тишина – тяжелая, вязкая, почти осязаемая.
На столе, как вещественные доказательства на судебном процессе, лежали: смятые купюры, изумрудное платье размера "пятьдесят шесть плюс" и листок с телефоном "полковника в отставке Виталия Аркадьевича".
– Мама, я не понимаю, – Антон потер виски, – зачем было брать деньги из нашей шкатулки? У тебя же есть своя пенсия, свои сбережения.
Ирина Сергеевна всхлипнула – тихо, надрывно, по-настоящему.
– Сыночек, я же не воровала! Я собиралась вернуть... Просто хотела... хотела...
– Что, мама? Что ты хотела? – в голосе Антона звенело отчаяние.
Каждое его слово било по сердцу матери, как колокол по чугунной пластине
– Хотела начать жить для себя! – вдруг выкрикнула она с такой силой, что фарфоровые слоники на полке вздрогнули. – Тридцать семь лет я положила на твоего отца! Тридцать семь! А он ушел к секретарше! Потом все для тебя – ночи не спала, недоедала, занимала, чтобы ты в институт поступил! А потом... потом старость, одиночество, пенсия, на которую только крупу покупать!
Она перевела дыхание. По лицу её текли слезы, оставляя дорожки в слое пудры.
– А тут Виталий Аркадьевич... Он красиво ухаживает. Говорит – поедем на море, Ирочка. А у меня даже платья приличного нет!
– Так попросила бы! – Антон стукнул ладонью по столу. – Попросила бы денег – я бы дал!
– Да сколько можно просить?! – вскричала она, вскакивая со стула. – Всю жизнь прошу! "Мама, потерпи", "Мама, в следующем месяце", "Мама, сейчас кризис"! А моя жизнь когда?! Мне шестьдесят три! У меня артрит, гипертония и катаракта! Сколько мне осталось – пять лет? Десять? А вы все копите, копите, будто в могилу с собой собираетесь унести!
Антон побледнел. Его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки.
– Поэтому ты решила взять то, что, по-твоему, тебе причитается? Деньги, которые мы с Мариной собирали, отказывая себе во всем?
– Не причитается. Я не так хотела сказать, – прошептала Ирина Сергеевна, опускаясь обратно на стул.
– И не крали вы эти деньги, да? – вдруг подала голос Марина, отлепившись от подоконника. – А что же тогда делали? "Пересчитывали"? "Одалживали"?
Слово "воровство" повисло в воздухе, как гильотина перед падением
– Только не говори, что собиралась вернуть, Ирина Сергеевна, – продолжила Марина, подходя ближе. – Потому что мы оба знаем, что это неправда. И "новый наряд к морю" – это только начало. Вчера я нашла в вашем комоде каталог круизов по Средиземноморью. С отмеченными маршрутами.
Ирина Сергеевна вскинула голову.
– Ты копалась в моих вещах?!
– Нет, Ирина Сергеевна. Я искала пропавшую зарядку от телефона, которую вы одолжили и не вернули. Как и мои сережки, мой шарфик, мои духи!
– Маришка, постой... – попытался вмешаться Антон.
– Нет, ты послушай! – Марина повернулась к нему, и её глаза блестели. – Три года! Три года я терпела её колкости, её "советы", её вмешательство в нашу жизнь! Я молчала, когда она перекладывала мои вещи! Я улыбалась, когда она критиковала мою стряпню! Я сносила, когда она показывала твои детские фотографии гостям и рассказывала, какой ты был славный, пока не женился на мне! И всё ради чего?! Чтобы она украла наши деньги и поехала с каким-то "полковником" на море?!
– Да что ты понимаешь в жизни! – вскочила Ирина Сергеевна, багровея. – Молодая, здоровая! Думаешь, будешь вечно такой?! Придет время – сама взвоешь от одиночества! И некому будет стакан воды подать!
– ХВАТИТ! – рявкнул Антон так громко, что обе женщины замолчали.
Он встал, опираясь на стол трясущимися руками.
– Мама, сядь. И ты, Марина, сядь. Сейчас же.
Они подчинились – обе пораженные тоном, которого никогда раньше не слышали в его голосе.
– Мама, – Антон глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. – Эти деньги – последний взнос по ипотеке. Это наш с Мариной дом, наша свобода. Без них нам придется пахать еще год. Год, мама!
Он перевел взгляд на жену.
– А ты, Марина, всё это время молчала! Почему не сказала мне, что тебе тяжело? Что между вами такое напряжение?
– Потому что ты бы не выбрал меня, Антон, – тихо ответила Марина, и в этих словах было столько горечи, что у него перехватило дыхание. – Ты никогда не выбираешь меня, когда дело касается твоей матери.
Антон замер. Его лицо, секунду назад пунцовое от гнева, стало мертвенно-бледным.
– Что?
Марина подняла на него глаза – сухие, отчаянные.
– Я беременна, Антон. Два месяца. И знаешь, почему я тебе не говорила? Потому что не знала, как мы будем жить вчетвером в однокомнатной квартире. Потому что твоя мать занимает не только нашу единственную комнату, но и всю нашу жизнь.
Время в кухне остановилось, как останавливаются часы от слишком сильного удара
Ирина Сергеевна издала странный звук – то ли всхлип, то ли стон. Её рука снова метнулась к сердцу, но на этот раз не театрально, а судорожно, отчаянно.
– Внук? У меня будет внук? – прошептала она.
– Или внучка, – машинально поправила Марина, все еще глядя на мужа.
Антон рухнул обратно на стул, будто из него вынули все кости. Его взгляд метался между женой и матерью, словно он не мог решить, куда бежать – от пожара или от наводнения.
И вдруг с его губ сорвался смех – нервный, почти истеричный. Он смеялся, закрыв лицо руками, содрогаясь всем телом, и невозможно было понять – плачет он или действительно хохочет.
Вечер опустился на их маленькую квартиру внезапно, словно кто-то задернул тяжелые шторы. За окном зажглись фонари, расплывчатые от влаги на стеклах – полчаса назад начался дождь, будто сама природа решила смыть этот день подчистую.
Ирина Сергеевна сидела в прихожей на чемодане – старом, еще советском, с облупившимися углами. Рядом примостилась клетка с Барсиком, недоуменно поводившим усами. Антон стоял, прислонившись к дверному косяку, с таким выражением лица, словно ему предстояло сдвинуть с места неподъемную гору.
– Ты уверена, мама? – спросил он в третий раз.
– Уверена, – её голос звучал странно спокойно, будто и не было того шквала эмоций, что пронесся через их жизни несколько часов назад. – Виталий Аркадьевич будет ждать меня. И чтобы никаких такси – поеду на автобусе, как всю жизнь ездила.
Автобус едет медленно, зато дает время подумать
Из кухни появилась Марина с пакетом, перевязанным бечевкой.
– Это пирожки, – сказала она, протягивая его свекрови. – С капустой. И термос с чаем. В дороге пригодится.
Ирина Сергеевна взяла пакет. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и это прикосновение сказало больше, чем могли бы выразить самые длинные речи.
– Знаешь, – произнесла вдруг Ирина Сергеевна, глядя куда-то мимо Марины, – когда мой Константин от меня ушел, я думала – жизнь кончилась. Думала – ну все, теперь только в землю. А потом поняла – нет, еще есть ради чего: Антоша рос, нужно было поднимать. А потом он вырос, женился... И снова пустота. Понимаешь?
Марина кивнула. Она не ответила, что понимает, но что-то в ее взгляде изменилось – как будто она вдруг увидела перед собой не врага, а просто усталую пожилую женщину.
– Витя – мой одноклассник, – продолжила Ирина Сергеевна. – Вдовец. Всю жизнь на меня заглядывался, еще в школе. Пишет стихи – плохие, если честно, но от души. Зовет к себе. У него дом в Подмосковье, яблоневый сад. Говорит, скучно одному яблоки собирать.
– А деньги? – тихо спросил Антон. – Наши деньги, мама?
Ирина Сергеевна опустила глаза. Затем достала из сумки конверт и положила его на тумбочку в прихожей.
– Вот. Все до копейки. Я правда... хотела вернуть. Может, не сразу, но хотела. Просто увидела их там, в шкатулке, и что-то во мне... сломалось.
Она выпрямилась, расправив плечи, и вдруг показалась выше, чем была.
– Продам свою однушку в Лыткарино. С доплатой возьму комнату поближе к Виталию. А вам... вам теперь нужнее. Ребеночку нужна своя комната.
Антон шагнул вперед и обнял мать – крепко, почти до хруста. Долго стоял так, уткнувшись лицом в ее седеющие волосы, пахнущие дешевым лаком и такими родными с детства ванильными сухарями.
– Мы будем приезжать, – сказал он, отстраняясь. – С малышом. Как только родится. Обещаю.
Ирина Сергеевна кивнула, сглотнув комок в горле.
– Ловлю на слове. Мне же теперь как положено – соленья-варенья готовить, шапочки внуку вязать.
Она повернулась к Марине.
– И прости меня, если сможешь. Не за деньги – с ними я бы разобралась. А за все эти годы. За колкости, за придирки. Старость – она ведь страшная штука. Кажется, будто никому не нужна, вот и цепляешься за каждую возможность доказать, что ещё чего-то стоишь.
Марина шагнула вперед и, помедлив секунду, обняла свекровь.
– Дорогие у вас доказательства, Ирина Сергеевна, – сказала она с легкой улыбкой. – Но если яблоки будут – зовите на варенье. Я, знаете ли, неплохо с ним управляюсь.
Прощаться всегда труднее, чем кажется, даже когда прощаешься с тем, от чего устал
Антон взял чемодан, и они все вместе вышли на лестничную клетку. Ирина Сергеевна окинула последним взглядом квартиру, в которой прожила три года, потом решительно подхватила клетку с Барсиком.
– Ну, с Богом, – сказала она и первой шагнула к лифту.
Когда двери закрылись и кабина с глухим гудением поползла вниз, Антон взял Марину за руку.
– Знаешь, я ведь правда никогда не замечал, как тебе трудно было все это время.
Марина пожала плечами.
– Проще делать вид, что все хорошо, чем признаться, что дом, ради которого мы работаем как проклятые, перестал быть домом.
Антон ключом открыл дверь их квартиры. Без чемодана свекрови, без кошачьей клетки, без той незримой тяжести, что давила на них все эти годы, прихожая казалась просторнее.
– Думаешь, у нее все будет хорошо с этим... полковником? – спросил он, помогая Марине снять легкую куртку.
– Думаю, она заслужила свои яблоки, – ответила Марина, машинально кладя руку на еще плоский живот. – И свой шанс начать сначала.
В этот момент они оба чувствовали одно и то же – будто наконец-то вернулись домой
Осень в этом году выдалась щедрой на яблоки — крупные, наливные, с той особенной кислинкой, что пробуждает детские воспоминания о садах, лестницах-стремянках и бабушкиных пирогах. Марина с трудом выбралась из машины, придерживая огромный живот.
– Осторожнее там! – Антон подхватил ее под локоть. – До родов неделя, а ты все скачешь.
– Ой, я тебя умоляю, – фыркнула Марина, оглядывая аккуратный двухэтажный дом. – Первые рожают с опозданием. Вон, врач говорит, до тридцатого числа точно проходим.
Дверь распахнулась еще до того, как они успели подняться на крыльцо. На пороге стояла Ирина Сергеевна – как-то по-новому подстриженная, в светлом льняном платье, с нитью крупных деревянных бус на шее.
– Приехали! – в ее голосе звенела такая искренняя радость, что Марина невольно улыбнулась в ответ. – Ой, Мариночка, живот-то какой! Дай дотронусь! Пинается?
– Как футболист, – хмыкнула Марина, позволяя свекрови осторожно положить руку на живот. – Вся печень скоро в синяках будет.
Из-за плеча Ирины Сергеевны показалась представительная фигура в очках и с густой седой шевелюрой.
– Виталий Аркадьевич! – представился он, протягивая руку сначала Антону, затем, чуть поклонившись, Марине. – Милости просим! Ирочка весь дом вверх дном перевернула, готовясь к вашему приезду.
Трудно было узнать в этом уверенном мужчине того смешного "полковника" из их воображения
Дом внутри оказался светлым, с широкими окнами и мебелью, хранившей следы нескольких поколений – потертый диван, старинное трюмо, книжные полки красного дерева. Но пахло свежестью – яблоками, выпечкой и почему-то талым снегом, хотя за окном догорал сентябрь.
– Я тут пирогов напекла, – засуетилась Ирина Сергеевна, ведя их в просторную кухню. – И варенье то самое, яблочное, к которому ты, Мариша, обещала приехать. Вот, помогал мне Витя – она кивнула на "полковника", который в этот момент доставал из холодильника запотевший графин. – Хотя с непривычки непросто ему пришлось, всё руки обжег, бедняга.
– Зато теперь я специалист по закаточным крышкам! – подмигнул Виталий Аркадьевич, расставляя на столе запотевшие стаканы. – А яблок в этом году – битком. Даже соседям раздавали. Правда, Барсик помогал – весь урожай перенюхал.
При звуке своего имени из-под стола выполз огромный рыжий кот, раздобревший вдвое с тех пор, как Антон видел его последний раз.
За столом говорили о погоде, о новой районной поликлинике, о том, как Виталий Аркадьевич рыбачил на местном пруду и поймал щуку размером, который, кажется, увеличивался с каждым новым рассказом. Ирина Сергеевна смеялась, прикрывая рот ладонью, и в этом жесте было что-то от молоденькой девушки.
Когда с пирогами было покончено, Антон и Марина вышли в сад – пройтись перед обратной дорогой. Яблони стояли, согнув ветви под тяжестью плодов, в воздухе кружились первые желтые листья, а от травы поднимался едва уловимый аромат прелости и меда.
– Смотри, что нашел в интернете, – Антон достал телефон и показал Марине фотографию. – Наша старая квартира. Которую мы наконец-то выплатили.
На экране красовался знакомый дом, сфотографированный для риэлторского сайта.
– Думаешь, правильно сделали, что продали? – Марина взяла телефон, разглядывая родные до последней царапины стены, заснятые уже после их отъезда.
– Не знаю, – честно ответил Антон. – С одной стороны, там начиналась наша семья. С другой – в новой квартире... просторнее. И детская отдельная. И сад под окнами.
Они помолчали. С крыльца доносился негромкий смех Ирины Сергеевны и рокочущий бас Виталия Аркадьевича.
– Знаешь, что странно? – вдруг произнесла Марина. – Я ведь правда была уверена, что он ненастоящий.
– Кто?
– Полковник. Виталий Аркадьевич. Думала, твоя мама его выдумала как предлог. А он... вот он, настоящий. И яблочный сад у него настоящий.
Иногда нам проще поверить в обман, чем в неудобную правду
– А я думал... думал, что ты никогда не простишь маму, – Антон сорвал яблоко и повертел в руках. – За те деньги. За все, что было.
– Я и не простила, – Марина пожала плечами. – Но ведь это не значит, что я не могу отпустить. Ты же не держишь всю жизнь в руке горячий уголек только потому, что он однажды обжег тебя, правда?
Они дошли до конца сада, где старая скамейка пряталась в тени раскидистой яблони, усыпанной мелкими терпкими плодами.
– Взгляни, – Антон достал из кармана помятый конверт. – Мама вернула. Помнишь, тогда, перед отъездом?
Марина кивнула.
– А тут ещё кое-что. Я заметил только вчера, когда разбирал документы, – он вытряхнул из конверта вложенный листок, сложенный вчетверо.
Марина развернула его. Это была газетная вырезка – старая, пожелтевшая от времени, с рецептом яблочного варенья. На полях выцветшими чернилами было выведено: "Для Мариночки. На будущее. Ирина С."
– Она вложила это еще тогда? Перед отъездом? – Марина недоуменно посмотрела на мужа.
– Датировка газеты – прошлый год, – Антон пожал плечами. – Видимо, давно хранила. И вложила в конверт с деньгами, когда отдавала.
Марина сложила листок и задумчиво покрутила в пальцах.
– Забавно. Семь лет живу с твоей матерью, а она по-прежнему – загадка.
Мы редко видим других людей такими, какие они есть на самом деле
Из дома выглянула Ирина Сергеевна.
– Антоша! Мариночка! Идите скорее, там Витя фотоальбомы нашел! Мои школьные! Вы не поверите, какие мы там смешные!
– Идем! – крикнул Антон, помогая Марине встать со скамейки.
Она оперлась на его руку, и они медленно пошли к дому, где на крыльце их ждала странная, сложная, невозможная когда-то и такая простая сейчас картина: пожилая пара, стоящая плечом к плечу, и между ними – рыжая кошачья голова, выглядывающая из объятий хозяйки.
– Как думаешь, – шепнула Марина, поднимаясь по ступенькам, – в этом году осень продержится подольше?
***
ОТ АВТОРА
Иногда самые болезненные конфликты случаются именно с теми, кого мы считаем самыми близкими. Эта история о том, как деньги стали не причиной, а лишь катализатором давно назревшего семейного кризиса, заставила меня задуматься о границах в отношениях, даже с родными людьми.
Образ Ирины Сергеевны особенно тронул меня — ведь за её неприглядным поступком скрывался отчаянный крик о помощи, о желании прожить остаток жизни не просто "бабушкой" и "свекровью", а женщиной, у которой есть свои мечты и право на счастье.
А что вы думаете о поступке Ирины Сергеевны? Можно ли оправдать кражу семейных денег жаждой начать новую жизнь? И правильно ли поступила Марина, решив отпустить обиду? Делитесь своими мыслями в комментариях, мне очень интересно узнать ваше мнение!
Подписывайтесь на мой канал, чтобы не пропустить новые истории о сложных семейных отношениях, непростых выборах и неожиданных поворотах судьбы.
У меня выходит новый рассказ почти каждый день, так что подписавшись, вы всегда найдёте что почитать в свободную минутку — за чашечкой чая, в дороге или перед сном!
А пока новый рассказ ещё в пути – приглашаю вас почитать что-то из уже готового: