# Утренние шептания: Новая история о бабке Прасковье
Туман пластами лёг на деревню Топорково. Росинки, что на траве повисли, так и просились в лучи солнышка, да не пробивалось оно пока сквозь серую мглу. В такие часы бабка Прасковья всегда просыпалась первой. Годы-то уж давно за семьдесят перевалили, а сон у неё чуткий, как у молодки — с первыми петухами глаза открывает.
— Ох, старые кости-то мои, — пробурчала Прасковья, слезая с лежанки. — Опять ноют-поют, к дождю видать.
Степан Ильич, муж её, ещё похрапывал, раскинувшись по всей кровати. Борода его, седая да кустистая, шевелилась в такт дыханию, словно ветерком её колыхало.
— И спит как колода, — проворчала Прасковья. — Хоть из пушки пали, не разбудишь. А мне вот маятно с утра-то.
Натянула она платок на плечи — синий в белый горошек, выцветший от старости, да пошлепала босыми ногами к печи. Там, под чугунком, угли ещё тлели — самое время воду на чай вскипятить.
Только наклонилась бабка Прасковья к печи, как услышала тихий смешок из угла. Обернулась — а там, в тени, глаза поблескивают. Два маленьких зеленоватых огонька.
— Малаша! — прищурилась бабка. — Опять ты тут крысишь? А ну брысь с кухни!
Зеленые глазки мигнули, но не двинулись с места. А рядом вспыхнули ещё два — желтоватые, с прищуром.
— И ты туда же, Палаша! — всплеснула руками Прасковья. — Вот негодницы шерстяные! Обе тут. Знаю-знаю, рыбу чуете. Токма не дам, пока Степан Ильич не отведает.
Кошки — одна серая в полоску, что дымок из трубы, другая рыжая, как осенний лист — вылезли из угла и потянулись, выгибая спины. Потёрлись о подол Прасковьи и сели рядком, глядя на хозяйку с молчаливым укором.
— Ишь, глаза-то выкатили, — усмехнулась бабка. — Вот артистки! А я вас насквозь вижу. Вы ж вчерась от пуза налопались, когда Степан с речки пришёл.
***
Печь разгоралась, и по избе потекло тепло. Прасковья подкинула сухих поленьев, что со вчера наготовила, и принялась замешивать тесто для лепёшек. Да не просто так месила — с приговором тихим, что еще от бабки своей переняла:
— Как тесто поднимается, так и счастье в доме прибывается. Как мука белым-бела, так и жизнь чиста-светла...
И тут словно холодок по спине пробежал. Замерла Прасковья с руками в тесте, прислушалась. И точно — из-под половицы, что у порога, шорох донёсся. Потом покашливание тихое, будто кто-то горло прочищает.
— Прохор, ты ли это? — негромко спросила бабка, глянув в сторону порога.
— Я, кто ж еще-то, — донеслось из-под пола, голос скрипучий, как несмазанная петля. — Доброго утречка, Прасковьюшка.
— И тебе не хворать, — кивнула Прасковья. — Чего не спишь-то? Рань такая.
— Да как тут поспишь, когда у вас наверху вечно возня. То кошки твои полночи носятся, то Степан храпит так, что балки трясутся.
Прасковья усмехнулась, вытирая руки о передник:
— Ворчишь как старик, а сам-то, поди, моложе меня будешь.
— Мне годов не считано, — буркнул Прохор из-под пола. — Домовые не по людским меркам живут.
— Знамо дело, — кивнула Прасковья. — А Агафья твоя как? Не хворает?
Из-под половицы послышался вздох:
— Опять закручинилась. Говорит, мокро у нас внизу стало, сыро. К болезням-то и клонит. Вот я и подумал... может, ты, Прасковья Митревна, травок каких дашь али наговоришь чего? Ты ж умеешь...
Бабка Прасковья задумчиво потёрла нос мучнистым пальцем:
— Чую я, к чему клонишь. Травок, конечно, дам. Чабрец да зверобой от сырости помогают. А вот наговор особый нужен. Только не забесплатно, сам знаешь.
— Знаю, — проворчал домовой. — Чего просишь-то на этот раз?
— Малое дело, — прищурилась бабка. — Чтоб кошки мои зиму не хворали. Да чтоб мыши в погреб не лезли.
— Эко загнула! — возмутился Прохор. — А на што тогда кошки твои? Пусть сами мышей ловят!
— Старые они уже, — вздохнула Прасковья. — Как и я. Им бы на печи дремать, а не по погребам шастать.
Домовой помолчал, потом буркнул:
— Ладно, сговорились. Будет тебе и защита от мышей, и кошкам здоровье. Только ты травки-то пошибче заваривай для моей Агафьи.
***
К полудню туман рассеялся, и солнце заглянуло в окошки избы. Степан Ильич уже встал, умылся и теперь сидел за столом, хлебая щи, что Прасковья с вечера наварила.
— Вкусны, — похвалил он, прихлебывая с ложки. — Руки у тебя, Прасковья, золотые. На что ни возьмись — всё ладно выходит.
Бабка смутилась от похвалы, махнула рукой:
— Да уж какие мои годы... Всё хуже готовлю. Вон, соли-то, поди, не досыпала?
— В самый раз соли, — возразил Степан Ильич, приглаживая бороду. — Ты, старая, себя не хули. Я вот помню, как тебя впервой увидал на покосе. Краше всех девок была, хоть и не из молоденьких уже.
Прасковья зарделась, как маков цвет, и отвернулась к окну:
— Ой, будет тебе, старый. Нашёл что вспоминать. Сколь годков-то уж минуло?
— Двадцать годков будет на Покрова, — без запинки ответил Степан Ильич. — А помнишь, как Нюрка Косая из соседней деревни на тебя порчу навела? Приревновала меня, дурёха.
Прасковья нахмурилась, и лицо её, всё в морщинах, как печёное яблоко, стало строгим:
— Помню. Как не помнить? Чуть не извела меня тогда. Кабы не бабка моя покойная, что заговору научила, лежать бы мне в сырой земле.
— А потом-то что с Нюркой стало? — прищурился Степан Ильич. — Никогда не рассказывала.
Прасковья опустила глаза:
— Не спрашивай, чего не надо. Она свою долю получила, всё по справедливости. А теперь вот сам её внук, Митяй, ко мне бегает, как коленку разобьёт али горло заболит. Жизнь она такая... всё по кругу идёт.
В этот момент с печи спрыгнула Малаша, серая кошка, и с громким мяуканьем потёрлась о ноги Степана Ильича.
— Чегой-то она? — удивился старик. — Не к дождю ли?
— К гостям, — уверенно сказала Прасковья, глядя в окно. — Вон, по дороге кто-то идёт. Чую, за заговором. Да не простым...
И правда, вскоре в дверь постучали. На пороге стояла молодуха из новых, что на краю деревни поселились. Глаза красные, заплаканные, платок сбился на сторону.
— К вам можно, бабушка Прасковья? — спросила она, мнущаяся на пороге. — Мне бы поговорить...
— Входи, девка, — кивнула Прасковья. — Чую, с бедой пришла. А беду лучше за порогом не держать — пусть в дом входит, тут её и сгоним.
Степан Ильич понимающе крякнул, допил щи и поднялся из-за стола:
— Пойду я, Прасковья, на пасеку гляну. Мёд-то нынче янтарный наливается, загляденье!
Когда за мужем закрылась дверь, Прасковья указала гостье на лавку:
— Садись, сказывай, что стряслось? Любовные дела али иное что?
Молодуха всхлипнула:
— Мужик мой, Григорий... Как на заработки в город съездил, будто подменили. Холодный стал, чужой. А намедни соседка шепнула, что видала его с городской фифой, всё обнимались да миловались...
Прасковья покачала головой:
— Эх, девка, девка... Не первая ты, не последняя. Бабий век короток, а мужицкая верность и того короче.
— Бабушка Прасковья, — умоляюще зашептала молодуха, — помогите! Говорят, вы можете... ну... приворожить. Чтоб опять меня любил, как раньше.
В избе вдруг стало тихо-тихо. Даже кошки замерли, прислушиваясь. Из-под половицы тоже ни звука — словно и домовой Прохор затаил дыхание.
Прасковья долго смотрела на молодуху, потом медленно покачала головой:
— Ой, девка, не знаешь, чего просишь. Приворот — дело тёмное. Не по добру, не по любви выходит. Да и мужик потом — что тень ходит, себе не хозяин.
— Мне всё равно! — отчаянно воскликнула молодуха. — Пусть хоть тенью, лишь бы со мной был! Я заплачу, сколько скажете.
Бабка Прасковья вздохнула, встала, подошла к маленькому окошку. За ним виднелся огород, а дальше — лес тёмной стеной.
— Не в деньгах дело, — тихо сказала она. — А в том, что каждый заговор — он как долг. Сегодня я его сотворю, а завтра расплачиваться кому-то придётся. И тебе, и мне, и детям твоим, може.
— Не поняла я вас, бабушка, — растерянно пробормотала молодуха.
Прасковья обернулась, и лицо её стало вдруг строгим, как у строгой учительницы:
— Слушай внимательно, девка. Есть заговоры светлые — на здоровье, на благо, на защиту. А есть тёмные — на привороты, на порчу, на лихо. От первых в мире прибавляется, а от вторых — убавляется. Понимаешь?
Молодуха неуверенно кивнула.
— Вот и выбирай, — продолжала Прасковья. — Могу тебе отвар сделать, чтоб красоты тебе прибавилось, да мудрости женской. Чтоб сама мужика к себе вернула. А могу приворот сделать, да только знай: не будет в том счастья. Как цепями прикуёшь — душа-то у человека всё одно на волю рвётся.
В избе повисла тишина. Только маятник на старых ходиках тикал, отсчитывая время. Да где-то под крышей голуби ворковали.
Из-под печки вдруг послышался тихий шёпот: «Правду говорит, слушай её...» Молодуха вздрогнула:
— Что это?
— А, — махнула рукой Прасковья, — это Прохор, домовой наш. Он хоть и ворчливый, а добра людям желает.
Молодуха во все глаза смотрела на бабку Прасковью, и в глазах её плескался страх пополам с надеждой:
— Так что же мне делать, бабушка?
Прасковья улыбнулась, и все морщинки на её лице собрались лучиками:
— Делать-то? Жить, девка. Просто жить. И любить не для себя, а для него. Вот тогда и приворот не нужен будет.
И начала она доставать из старого сундука травы сушёные, коренья да баночки с настоями. А над избой клубился туман, и сквозь него едва пробивались лучи осеннего солнца, обещая новый день — со своими тайнами, бедами и радостями.
Так и жили они ещё долго и счастливо...❤️
Конец...