— Бросай её, она бездетная, — сказала мать, резко ставя чашку на стол, так что чай плеснулся через край и растёкся по выцветшей скатерти. Её голос дрожал от злости, но в глазах мелькала тень тревоги, будто она боялась, что я не послушаю.
— Мам, ты серьёзно? — вырвалось у меня. Я сжал кулаки под столом, ногти впились в ладони. — Ты её даже не знаешь толком.
— А мне и не надо! — Она махнула рукой, будто отгоняя муху. — Женщина за тридцать, ни мужа, ни детей. Что с ней не так, Коля? Ты подумай! Я тебе добра желаю.
Я смотрел на неё — на эти морщины, что прорезали её лицо, как трещины на старой глиняной вазе, на седину, что выбивалась из-под платка, — и чувствовал, как внутри всё кипит.
Мать сидела напротив, скрестив руки на груди, её губы сжались в тонкую линию. За окном ветер гнал по двору жёлтые листья, и их шорох смешивался с гулом телевизора, который она никогда не выключала. "Новости" что-то бубнили про экономику, но я не слышал ни слова. В голове крутился только её голос: "Бросай её".
Мне тридцать пять, и я, Николай Сергеевич Иванов, всю жизнь старался быть "хорошим сыном". Работал инженером на заводе, помогал матери по дому, даже когда ноги после смены гудели, как старый трансформатор.
Она растила меня одна — отец ушёл, когда мне было пять, оставив нас с пустым холодильником и кучей долгов. Мать выстояла: шила по ночам, подрабатывала уборщицей, тянула меня через школу, институт. Я был её гордостью, её "мужчиной в доме". Но теперь, когда я привёл в её жизнь Лену, всё пошло наперекосяк.
Лена… Я познакомился с ней полгода назад, в парке. Она сидела на скамейке с книгой, ветер теребил её тёмные волосы, а рядом крутился огромный пёс — лохматый, с языком набок. Я тогда выгуливал своего Барона, и он, не спрашивая, рванул к её собаке. Завязался разговор — лёгкий, смешной.
Лене тридцать три года и она работает ветеринаром. У неё были тонкие пальцы, чуть шершавые от работы, и глаза — глубокие, как озёра после дождя. Я влюбился не сразу, но с каждым днём всё сильнее.
Мать узнала про неё через месяц.
Я привёл Лену домой — хотел, чтобы всё было по-людски. Лена пришла с пирогом, который сама испекла, и бутылкой вина. Она шутила, смеялась, даже пыталась погладить нашего кота, хотя тот шипел и прятался под диван.
Но мать… Мать смотрела на неё, как на чужую, как на угрозу. А потом, когда Лена ушла, выдала: "Симпатичная, конечно, но что-то с ней не то. Детей нет — это знак, Коля".
С тех пор она не отпускала эту тему. Каждый раз, когда я упоминал Лену, мать заводила своё: "Тебе семья нужна, дети. А эта… Что она тебе даст?" И вот теперь — этот ультиматум.
***
Я встал из-за стола, подошёл к окну. Двор был пустой, только старушка с первого этажа тянула за собой тележку, тяжело переставляя ноги. В горле стоял ком. Бросить Лену? Как я мог? Она была не просто женщиной, с которой я встречался. Она была… моей отдушиной.
С ней я забывал про заводскую пыль, про бесконечные отчёты, про одиночество, что грызло меня годами. Но мать… Она ведь тоже была моей жизнью. Её слёзы, её руки, что гладили меня по голове, когда я болел в детстве, — как это выбросить?
— Мам, а если я её люблю? — спросил я тихо, не оборачиваясь.
Она молчала. Долго. Я слышал, как она шмыгнула носом, как скрипнул стул под её весом.
— Любовь — это хорошо, — наконец сказала она, и голос её стал мягче, но всё ещё дрожал. — Но семья — это больше, чем любовь. Это продолжение. Ты поймёшь, когда состаришься, а рядом никого не будет.
Я повернулся. Она смотрела в стол, теребила край скатерти. Её пальцы — натруженные, с узловатыми суставами — дрожали. И вдруг я увидел не строгую женщину, что воспитала меня железной рукой, а старую мать, которая боится остаться одна. Боится, что я повторю её судьбу.
— Лена не виновата, что у неё нет детей, — сказал я, и голос мой сорвался. — Она… Она хотела. У неё был выкидыш три года назад. Муж её бросил после этого. Ты хоть представляешь, через что она прошла?
Мать подняла глаза. В них было удивление, а потом — тень вины. Она открыла рот, но ничего не сказала. Я шагнул к столу, сел напротив.
— Она мне рассказала это месяц назад, — продолжал я, чувствуя, как слова рвутся наружу. — Плакала у меня на кухне, а я сидел и не знал, что сказать. Ей сказали, что шансов мало. Но она… Она всё равно улыбается, мам. Она спасает чужих собак, кошек, даже ёжика какого-то притащила домой. Она живая. А ты хочешь, чтобы я её бросил?
Мать молчала. Чашка остывала, чай в ней покрылся тонкой плёнкой. За окном ветер стих, и листья осели на мокрой земле. Я ждал. Ждал, что она скажет хоть что-то. И вдруг она протянула руку через стол, накрыла мою ладонь своей.
— Я не знала, Коля, — прошептала она. — Прости… Я просто боюсь за тебя.
Я сжал её руку в ответ. Внутри всё ещё бурлило, но гнев уходил, уступая место усталости. Может, она и не примет Лену сразу. Может, будут ещё споры, упрёки. Но я знал одно: бросить Лену я не смогу.
А мать… Мать поймёт. Со временем. Я видел это в её глазах — первые ростки сомнения, первые шаги к тому, чтобы отпустить свои страхи.
— Приведи её завтра, — вдруг сказала она, откашлявшись. — Пусть снова пирог принесёт. Посмотрим.
Я улыбнулся — впервые за вечер. За окном зажёгся фонарь, и его свет упал на скатерть, высветив старые пятна. А я подумал, что, может, и в нашей жизни появится чуть больше света. Шаг за шагом.
На следующий день я привёл Лену, как мать просила. Она стояла в прихожей, держа в руках противень с пирогом — яблочным, с корицей, её коронным. Запах тёплый, домашний, заполнил всю квартиру, но мать даже не взглянула на него.
Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и её лицо сразу окаменело. Лена улыбнулась — робко, но искренне, — протянула пирог, сказала что-то вроде: "Тётя Нина, это вам, попробуйте". А мать… Мать скрестила руки на груди, посмотрела на неё сверху вниз, как на девчонку, что пришла без спросу.
— Не надо мне твоих пирогов, — отрезала она, и голос её был острым, как нож, которым она резала лук по утрам. — Я вчера с Колей поговорила, думала, он одумается. А он тебя притащил.
Я стоял рядом, чувствуя, как кровь стучит в висках. Лена опустила руки, противень чуть дрогнул, и я заметил, как её пальцы сжались сильнее, чем нужно. Она посмотрела на меня — в глазах мелькнула растерянность, но она быстро взяла себя в руки.
— Николай Сергеевич сказал, что вы хотели меня видеть, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я пришла не с пустыми руками. Не хотите пирог — не берите. Но я не враг вам.
Мать фыркнула, шагнула ближе. Её платок сбился набок, открыв прядь седых волос, и в этот момент она показалась мне старше, чем обычно. Но взгляд — колючий, как зимний ветер.
— Не враг, говоришь? — Она повысила голос, и я понял, что сейчас начнётся. — А кто ты тогда? Пришла в мой дом, к моему сыну, с пустыми руками в душе! Детей нет, мужа не удержала, а теперь на Колю глаз положила? Он тебе не игрушка, девочка!
— Мама! — вырвалось у меня. Я шагнул вперёд, встав между ними. Сердце колотилось, как молот по наковальне. — Хватит! Ты что творишь?
Лена побледнела. Она поставила пирог на тумбочку у двери — аккуратно, будто боялась что-то разбить, — и посмотрела на меня. Её губы дрогнули, но она не заплакала.
Я знал, что она не из тех, кто будет рыдать при чужих. Она вообще редко показывала слабость — только мне, в тот вечер на кухне, когда рассказала про выкидыш. А сейчас… Сейчас она просто выпрямилась, как струна, и сказала:
— Я пойду, Коля. Не хочу, чтобы из-за меня… — Она не договорила, махнула рукой и повернулась к двери.
— Лен, стой! — Я схватил её за локоть, но она мягко высвободилась. Её пальцы были холодными, как лёд. — Это не твоя вина.
— Я знаю, — шепнула она, глядя мне в глаза. — Но я не останусь там, где меня не хотят.
Дверь хлопнула за ней тихо, почти беззвучно, но этот звук ударил меня по нервам, как выстрел. Я повернулся к матери. Она стояла, уперев руки в бока, и дышала тяжело, будто после драки.
— Ты довольна? — спросил я, и голос мой дрожал от злости. — Это ты хотела? Чтобы я её потерял?
— А что я должна была? — Она сорвалась на крик, шагнув ко мне. — Ласкать её, сюсюкать? Она тебе не пара, Коля! Ты ослеп, что ли? Я всю жизнь тебя тянула, чтобы ты жил нормально, с семьёй, с детьми, а не с этой… пустышкой!
— Она не пустышка! — Я ударил кулаком по стене, и штукатурка осыпалась мелкой пылью. — Она человек, мам! У неё сердце есть, душа. А ты… Ты даже не попыталась её понять.
Мать замолчала, но её глаза горели. Она отвернулась, подошла к окну, стиснув подоконник так, что побелели костяшки. Я смотрел на её сгорбленную спину, на дрожащие плечи, и чувствовал, как внутри всё рвётся пополам.
Я любил её — до боли, до слёз. Но Лену… Лену я тоже любил. И теперь стоял посреди комнаты, как дурак, не зная, куда бежать — за Леной или к матери, чтобы обнять её и сказать, что всё ещё будет хорошо.
— Уходи, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. — Иди к ней, если она тебе дороже.
— Мам… — начал я, но она махнула рукой, оборвав меня.
— Иди. Посмотрим, что из этого выйдет.
Я вышел, хлопнув дверью громче, чем хотел. На улице было холодно, ветер гнал по асфальту обрывки газет. Лены уже не было видно, но я знал, куда она пошла — к парку, где мы познакомились.
Шёл быстро, почти бежал, а в голове крутилось: "Что я делаю? Кого я выбираю?" Мать, что отдала мне всё, или Лену, что стала моим светом? И вдруг понял — я не хочу выбирать. Я хочу, чтобы они обе были в моей жизни. Но как это сделать, когда одна выгоняет другую?
Догнал Лену у той самой скамейки. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела на голые ветки деревьев. Пёс её, Бим, лежал рядом, положив морду ей на колени.
— Почему ты пришел? — с грустью спросила она.
— Хочу тебя забрать, Лен — сказал я, садясь рядом. — Мать не права. Я докажу ей.
Она посмотрела на меня — долго, внимательно. А потом вдруг улыбнулась, слабо, но тепло.
— Ты упрямый, Коля, — сказала она. — Но я не знаю, получится ли у нас. Она твоя мать.
— А ты моя жизнь, — ответил я, беря её руку. — Дай мне время. Я её уговорю.
Лена ничего не ответила. А я подумал: "Не отдам. Ни одну из них". Мать злилась, кричала, но я знал — она любит меня. И Лену она полюбит. Просто ей нужно время.
А я… Я буду бороться. За них обеих. Потому что семья — это не только дети. Это те, кого ты готов защищать до конца.
Прошла неделя.
Я не ходил к матери — не мог. Злость ещё жгла, но сильнее было чувство вины. Каждый вечер я смотрел на телефон, ждал, что она позвонит, скажет хоть слово. Но она молчала. Лена тоже молчала — не о том дне, а вообще. Стала тише, задумчивей.
Мы гуляли с собаками, пили кофе в её маленькой кухне, но я видел, как она иногда замирает, глядя в пустоту. Её улыбка стала реже, и я знал: она думает о том, что сказала мать. О том, что, может, и правда не пара мне.
А я… Я не знал, как всё исправить. Ходил на завод, как робот, крутил гайки, подписывал бумаги, но мысли были где-то далеко. Дома Барон тыкался носом в ладонь, будто спрашивал: "Где твоя тётя Нина? Где Лена?" А я только гладил его по голове и молчал.
Всё решилось в субботу.
Я проснулся от стука в дверь — резкого, настойчивого. Открыл, и там стояла мать. В руках — старый эмалированный судок, из тех, что она таскала мне с борщом ещё в студенческие годы. Лицо её было хмурым, губы сжаты, но в глазах — что-то новое. Не злость, не упрямство. Усталость? Или сожаление?
— Заходи, — сказал я, отступая в сторону. Голос мой был хриплым спросонья.
Она прошла, поставила судок на стол, сняла пальто. Платок чуть съехал, и я заметил, как сильно она похудела за эту неделю — скулы проступили острее, руки дрожали, когда она развязывала узел.
— Борщ сварила, — буркнула она, не глядя на меня. — Ты небось опять пельменями питаешься.
— Спасибо, — ответил я, и мы замолчали. Тишина давила, как мокрый снег на крышу. Я смотрел на неё, она — в пол.
— Коля, — наконец сказала она, и голос её дрогнул. — Я дура старая. Ты прав был.
Я замер. Она подняла глаза, и я увидел слёзы — редкие, тяжёлые, как капли дождя перед грозой.
— Я всю ночь думала, — продолжала она, шмыгнув носом. — После того, как ты ушёл. Ты мне про неё рассказал — про выкидыш, про мужа её… А я всё равно… — Она махнула рукой, будто отгоняя слова. — Я боялась, сын. Что ты один останешься, как я. Что не будет у тебя детей, внуков. А потом поняла — ты уже не один. С ней.
— Мам… — начал я, но она оборвала:
— Погоди. Я не закончила. Позови её. Сегодня. Пусть приходит. Я… Я поговорю с ней. По-человечески.
Я смотрел на неё, и внутри что-то щёлкнуло — как замок, что наконец открылся. Подошёл, обнял её. Она сначала напряглась, а потом обмякла, уткнувшись мне в плечо. Пахло борщом, старым шерстяным платком и чем-то родным, что я не мог забыть.
Через пару часов пришла Лена. Я предупредил её, и она согласилась — не сразу, но кивнула, сжав губы. Взяла с собой Бима — тот вилял хвостом, обнюхивая углы. Мать вышла из кухни, посмотрела на неё. Лена стояла в дверях, в пальто, сжимая поводок. Молчание длилось секунду, но мне показалось — вечность.
— Проходи, — сказала мать, и голос её был мягче, чем я ожидал. — Садись. Борщ будешь?
Лена моргнула, потом медленно кивнула. Сняла пальто, села за стол. Мать поставила перед ней тарелку, налила борщ — густой, красный, с ложкой сметаны сверху. Я смотрел на них, и сердце колотилось. Они не заговорили сразу. Лена попробовала борщ, сказала: "Вкусно, спасибо". Мать буркнула: "Ешь, а то остынет". И вдруг добавила:
— Я… Я погорячилась тогда. Прости, Лена. Не со зла. Просто… Коля — он всё, что у меня есть.
Лена подняла глаза, посмотрела на неё. А потом сказала:
— Я понимаю. У меня тоже никого, кроме Бима. И… Коля. Я не хочу его забирать у вас.
Мать кивнула, будто соглашаясь. А потом протянула руку через стол, накрыла Ленину ладонь своей — натруженной, с узловатыми венами. Лена не отдёрнула.
— Будем знакомы заново, — сказала мать тихо. — Если Коля тебя выбрал, значит, ты того стоишь.
Я стоял у окна, глядя, как они сидят за столом — две женщины, которых я любил больше всего на свете. Борщ дымился, Бим сопел под столом, Барон дремал на диване. За окном шёл первый снег — мелкий, пушистый, укрывал двор белым одеялом.
И я понял: вот оно. Моя семья. Не такая, как мечтала мать, не идеальная, но моя. Они обе изменились в тот момент — мать отпустила страх, Лена — обиду. А я… Я просто дышал полной грудью, зная, что теперь не потеряю ни одну из них.
Снег падал всё гуще, и я подумал: "Пусть идёт. Пусть всё начнётся с чистого листа".