Я вчера очень испугался. Морально. Смотрел какой-то как всегда пустопорожний сериал. И вот там Он предаёт любимую. Не может отказаться от перспективы сниматься в Голливуде, и не садится в отъезжающий автобус, на каком собрался с любимой уехать и, наконец, построить с нею жизнь. И она уезжает одна. И прощает его. Пусть ему будет хорошо. Она ж его любит. – И меня вдруг пронзила аналогия с моей 22 года назад умершей женой, Наташей. – Ужас! Что, если она со мной жизнь прожила с предателем. Я потихоньку, полегоньку спустил на тормозах обещание ей хоть на год оставить больную маму и завербоваться куда-нибудь в глушь. Ибо, я с Наташей соглашался: комфорт губит социализм, и с ним коммунизму не бывать. И вот, помнилось, она мне простила предательство. И прожила со мной не свою, а мою жизнь. Ибо не оставаться ж одинокой. Все переженились. Никого стоящего вокруг не осталось. А я был ну такой в масть, что удивительно, что такое бывает. Только к физически выражаемой тяге к романтике я был не готов. – Простила. Мудрые женщины умеют же приспосабливаться к мужьям в эру патриархата.
Я очень испугался. Значит, она, живя со мной, как бы не жила… – Объяснялось то и сё и ещё что-то…
Я бросился перечитывать нашу досвадебную переписку, и успокоился. Или сумел себя заставить успокоиться. Да, она соглашалась отказаться от своей жизни, героической, можно сказать, ради моей, так как я показался ей человеком, редкостно увлечённым работой. И вдруг я жалуюсь, что как инженер становлюсь ничем. Из-за так называемой микроминиатюризации. Ибо я-то механик. А всё переходит в область электроники. Уже замами главного конструктора по конструкторской части прибора (радиоизмерительного) стали назначать не самых лучших конструкторов, а любых девочек. И я признался, что хочу жить в искусстве. А ей ни то, ни другое не подходит, раз ещё и без глуши. Ей надо, чтоб я что-то после себя в жизни оставил. А не по сути анонимное инженерство и что это за жизнь в искусстве, если не создавать произведения искусства. Я же тогда ещё не начинал писать. Ещё самообразовывался. Мне ещё и в голову не приходила ассоциация себя с критиком (так та специализация называется). – Успокоил я себя задним числом. Я ж вскоре после женитьбы наткнулся на бумагу, оказавшуюся неоконченным письмом подруге, где она звала ту в гости, обещала, что я ту свожу в музей и что та никогда в жизни этого не забудет. Плюс в нашей переписке я успел вчера прочесть место, где она рассказала этой же подруге обо мне, и что неожиданно оказалось, какой я у неё хороший. – Так что успокоиться удалось.
Но КАК я испугался… Что испортил ей жизнь.
А всю жизнь после её смерти я ведь живу в порядке искупления вины, что мы так в глушь и не поехали. Уже не только так называемый социализм крах потерпел, но пахнет же тем, что и коммунизм всё-таки за горами неведомых фаз человеческого изменения. Я же – изо всех сил стараюсь создать то, что люди будут читать, когда настанет время, когда люди будут жить искусством, то есть коммунизм.
И ахинеи ж, наверно, полно я нагородил (и нагорожу) со своими осмыслениями теорий об искусстве.
У меня ж до анекдота простой алгоритм работы. Заключительный аккорд это нахождение на Синусоиде Изменения Идеалов места для точки, которая б символизировала из очень ограниченного перечня характерных точек на этой Синусоиде ту, которая подходит для данного произведения. (А один период Синусоиды символизирует бесконечное число всех синусоид для всех времён, потому что все идеалы в веках повторяются в одном и том же порядке – это изменённая теория Шмита.)
Одна из таких точек называется реализм. Её я помещаю на середине ската вниз. (Движение слева направо.) С нею у меня особо много мук, упомянутых в заглавии. На одной из предшествующих по времени Синусоид её общепринятое название было барокко. Формула этого идеостиля: соединение несоединимого. Те времена тяготели к эпохе первого радикального освобождения средневековья от религии. То есть проблема была в области личной морали. Реализм же связывается с осознаванием социума как проблемы, т.е. с временем социальных революций. Его идеал – наукоподобный: истина.
Одна из мук – как реализм применять для проблем личноморальных? – Отказаться от истины ради другого слова – «отрезвление» от залётов? Как это больше к барокко применяют. Или ради слова «мудрость»?
Я уже в нескольких разборах стихов Татьяны Дугиль (тут и тут) вынужден был выбирать реализм для именования её идеостиля. Но то были стихи о социуме. – Мука в том, что неужели реализм брать и для стихов о личности? Такого, например.
Ожидание
Я тебя опять увижу,
И в объятиях хмельных
Вмиг расплавятся обиды
На других – почти чужих.
Мы забудем правду ссоры,
Терпкость ночи, пресность дня.
Слышишь, ты приедешь скоро!
Чтобы потерять меня...
Аж страшно от беспощадной трезвости по отношению к, так сказать, отношениям. Мой описанный выше испуг – это как бы другая точка на Синусоиде Изменения Идеалов: на взлетающем треке Синусоиды вверху, перед перевалом, за которым на середине спуска отрезвление, мудрость и всё такое.
Реализм страшен с некоторой точки зрения. Любой изъян видит. Помните, какой у открывателя реализма Пушкина Вырин?
«Потом, сунув ему что-то за рукав, он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти- и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их наземь, притоптал каблуком и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился, подумал... и воротился... но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал: «Пошел!..»».
А всё-таки этот открыватель реализма не был пессимистом, и это его словосочетание: «праздник жизни».
Такова и Татьяна Дугиль.
22 марта 2025 г.
