К её стихотворению под названием, как я предполагал, «Кораблик» я подбирался по одной причине. В её книге «Русский ZOV» (2024) в начале написано:
«Мамуля тоже в ударе от твоего стишка. Говорит: «Вот здесь мне всё понятно!». А моего «кораблика» она испугалась…».
Я подумал, что испугалась непонятности, и обрадовался: я ж, так сказать, охотник за недопонятностями. Они для меня проколы цензуры сознания подсознательным идеалом. А именно подсознательности идеала в патриотической, судя по названию, книге ждать не приходилось. И вдруг – на.
В итоге стихотворение оказалось романтическим. Причём, представителем так называемого гражданского романтизма, оптимистического (а есть ещё психологический, пессимистичный). И до его разбора сто`ит ввести в курс, как любители классицизма, стиля предщественника романтизму, откровенно не понимали новоявившихся романтиков. – Я, хоть и не любитель классицизма, поймал себя на таком же отторжении стиха. С первого четверостишия:
Корабль — уж у причала, под парами.
Корвет — он не «Аврора», не «Варяг».
Но парусами реют над волнами
Наш триколор, Андреевский наш стяг.
Какого фига, мол, флаги – парусами.
Меня надо понять. Я ж книгу не читал. Наткнулся в самом начале на намёк на непонятность и бросился её искать. Не вникая, о чём книга. – И влип, как архаист с романтиком:
«Обременительные цепи
Упали с рук моих — и вновь
Я вижу вас, родные степи,
Моя начальная любовь.
«Не правда ли, что печальный станс превосходен? Вы, может быть, спросите: из каких цепей вырвался поэт? где он находился? Читателю нет надобности знать об этом; первые два стиха картинны, новы и, следовательно, чудесны!» — издевается критик. — «Далее вы, верно, скажете, что родные степи не могут быть ни начальною, ни среднею, ни конечною любовью, равно как любовь не бывает ни степью, ни лугом, ни полем. Согласен: да это по-старинному; мир романтический есть мир превращений: там небылицы являются в лицах.
Но мне увидеть было слаще
Лес, на покате двух холмов,
И скромный дом в садовой чаще —
Приют младенческих годов.
Чувствуете ли, чувствуете ли, мой почтенный, сладость первого стиха, истинно пиитического? Где найдете вы подобные? Ах, слаще, слаще! нам не было бы вкуснее теперешнего, аще не следовала бы за тобою в садовой чаще... рифма-тиран...» (Гуковский).
Я влип-с, что называется.
И. Я ж не умею анализировать без даты создания произведения.
И часа не прошло, как я понял, что это январь 2014 года, когда Малофеев привёз из Греции в Крым Дары Волхвов, а заодно и понял, что мама Дугиль испугалась не непонятности «Кораблика» а бунтарского духа. Речь же шла о предварении возвращения Крыма в Россию. А в январе об этом страшно было и помыслить, ибо Россия стояла на коленях. И когда всё же это совершилось, я лихорадочно прикидывал, что, может, расчёт на Китай. Я ж лично знал, как плохо было в СССР с микросхемами, а с тех пор в РФ стало ещё хуже. И Путин был или дурак, или что-то знал, раз рискнул…
«Президент также признался, что мыслей об "отторжении Крыма" у него не возникало вплоть до начала вооруженного захвата власти на Украине» (https://ria.ru/20150315/1052668652.html).
То есть Дугиль до Путина почуяла в социуме то, чего по крайней мере её мама не чуяла;
«Спрячь это стихотворение и никому не показывай!»
Да и родня: звала переезжать в Россию.
И передо мной вопрос: я считаю настоящим реализмом то в социуме, что автор увидел, а другие ещё нет. Неужели надо флаги, ставшие парусами, считать настоящим реализмом?
Нельзя, конечно, считать – надо учитывать же форму. А тут – такой полётный образ: подними русский флаг – и он приведёт тебя в Россию.
Шквал снасти рвёт. Шторм у команды в душах.
Ведь порт приписки стал почти родным.
Но веет над далёкой ныне сушей
Отечества благословенный дым.
.
Коллизии истории — не новы.
Не раз звонила рында судный час.
Вот-вот — и прозвучит глухой приказ:
«Домой — полный вперёд! Отдать швартовы!».
Тут всё имеет второй смысл. Но флаги, ставшие парусами, это что-то… Тут без особого подсознания не обошлось.
И у меня есть две конкурирующие самостийные версии, какого толка тут подсознательное.
Одна, что это то подсознательное, которое одевает массой вариантов замысел сознания: осуществить насильственное возвращение Крыма в Россию. Насильственное и над Россией. Потому что понятно, сколько бед на неё обрушится за такое непослушание гегемону. (Есть же рассказы, что военные инстинктивно очень считались с сопротивлением Украины и останавливали продвижение. Понимали, сколько беды будет у России, и создавали главнокомандующему повод отказаться всё же.) И от такой версии подсознательного – такие, не шокирующие неожиданности, как «под парами» - образ желания крымчан вернуться в Россию. Как «Шторм у команды в душах» - образ неизвестности, как поступит в последнем итоге Россия, стоящая на коленях. Как «почти родным» - образ инерции советского времени, когда формальное вхождение в Украину ничего не значило. Как «Отечества… дым» - аллюзия на трезвого Грибоедова, не идеализировавшего Россию просто за то, что она – родина. Как «глухой» - образ осознавания всё-таки крайности поступка – изменения границ.
Такое подсознание обслуживает замысел сознания и, можно думать, шедевров экстраординарности не достигает.
А мне, глядя на Пушкина, давно пришло в голову, что осознаваемый идеал (в данном случае – возвращение в Россию) может опуститься из сознания глубже и превратиться в подсознательный, не данный сознанию, когда потребует поэта к священной жертве Аполлон. И такой, чтоб прорвать цензуру сознания («родным»), прибегает к экстраординарностям более эффектным: «парусами реют над волнами Наш триколор, Андреевский наш стяг».
То есть, я хоть и ошибся («понятно») в мотивации мамы Дугиль, но попал точно в то, что хотел найти.
13 декабря 2024 г.
