Кто стучится в дверь России
Весной в России состоялось всенародное обсуждение вопроса помощи верующим людям за Периметром и возможности телепортации определённого их числа на территорию страны.
Жаркая дискуссия происходила всюду: дома на кухнях и в супружеских постелях, в магазинах, на остановках, в транспорте, в чатах и соцсетях.
Люди хотели помочь братьям по вере, но с обидой вспоминали, как эти самые братья помалкивали в тряпочку, когда враги собирались под корень уничтожить Россию. Никто не подал голос в защиту русичей.
Понятно, дрожали за свои шкурки. Ну так теперь получите и распишитесь. Ваша теперешнее печальное существование – итог тогдашней тотальной трусости.
В то же время все прекрасно понимали, что грешно отворачиваться, когда из Застенья вопят о помощи. Особенно страшно было за беззащитных деток.
Голосование было назначено на август. Марье как раз предстояли роды.
Лето выдалось очень жарким, но дожди, следуя графику министерства управления климатом, шли ночами регулярно.
Марья совсем измучилась с огромным своим животом, и всё вокруг стало ей немило. Она часами пропадала на берегу озера возле воды, где ей было полегче. Спала исключительно в беседке: шум ночного дождя её успокаивал.
Романов забросил все дела и находился рядом с женой, исполняя все её запросы. Он знал, тандем Ивана и Огнева хорошо справится с госделами и без него.
Марья была благодарна мужу и очень страдала, когда он отлучался хоть ненадолго. А он уходил в часовню и молился, чтобы роды прошли нормально. Чувствовал себя виноватым в том, что измучил свою диву бесконечными беременностями и болезненными родами. Набравшись энергии, появлялся перед ней и укреплял её дух, и Марье становилось легче.
Референдум и роды случились одновременно. Романов в который раз потерянно мерил ногами коридор клиники, прислушиваясь к тому, что происходит в родзале. Марья, по обыкновению, не кричала, чтобы не пугать малышей, а лишь жалобно мычала. Она попросила включить «Аве Марию» Вавилова, и эта музыкальная молитва Богоматери, которая носила под сердцем Богодитя, произвела нужный эффект: оба мальчишки благополучно покинули утробу роженицы.
Царя запустили, когда ей уже зашили разрывы. Марья, как всегда, от потери сил замёрзла, зуб на зуб не попадал, она крупно тряслась, и слёзы градом катились из её глаз.
Свят укутал жену заранее согретыми пледами, погладил её руку, отёр салфеткой мокрое её лицо. Ему поднесли мальчиков. Оба светленькие, очень красивые, похожие друг на друга как две капли воды.
Он остался с женой на ночь, потому что у неё проявились симптомы послеродового психоза: она то сердито плакала, то весело смеялась и что-то бормотала себе под нос. Аркадий велел внести в её комнату кушетку для Свята. Но спать у того не получилось. Он всё время подходил и взглядывал то на Марью, то на сыновей. Они спали: младенцы – богатырским сном, Марья – сверхчутким.
Утром Свят вызвал Аркадия и, по обыкновению, велел сделать анализ ДНК малышей на предмет своего отцовства. Через час ему принесли заключение медико-биологической экспертизы: Святослав Владимирович Романов является отцом двух новорожденных на девяносто процентов. И он успокоился.
– Аркаша, – спросил он друга, – чтоб я не мучился, почему они так похожи на Огнева?
– Загадка, – ответил Аркадий. – А что, у Марьи с ним было?
– Да, он помог ей клин клином вышибить. Но – говорю это под строжайшим секретом!
– Можешь не напоминать, я и так исправно держу язык за зубами. А после их близости сколько времени прошло до зачатия?
– Я после того год держал её под домашним арестом.
– Вот оно что! А я то голову ломал, за что ты так её покарал.
– Огнев не мог к ней пробраться – везде камеры. А когда мы с Маруней помирились, она сразу забеременела. И роды по срокам – тютелька в тютельку с момента нашего примирения. А на сердце всё равно неспокойно. Могла ли парочка Андрюшкиных сперматозоидов притаиться и ждать своего часа.
– Нет, Свят! Окно плодовитости в теле женщины составляет максимум пять дней. Потом сперматозоиды гибнут. Но у любой исчезнувшей органики остаются их фантомные следы. Они держатся сорок дней. А Марья жила без мужчины сто восемьдесят дней. Не сходится, дружище. Так что успокойся. Посмотри старые фотки с обеих сторон, твоей и Марьиной, – обязательно среди прабабок и дедов отыщешь кого-то блондинистого. Да и у многих младенцев светлые волосы позже темнеют. Теперь ты, надеюсь, воочию убедился, к каким страданиям приводит измена…
– Да уж! Ничего не значащие забавы ведут к таким мучениям, что врагу не пожелаешь!
– Сочувствую тебе. Вот почему я Лейле никогда не изменял. Хоть и так уж взахлёб не люблю её. Но – жена! А это свято! А ты Марью любишь и изменял. Парадокс.
– И ты туда же! Не было этого. Даже ты, мой друг, мне не веришь! А с тех пор так вообще не смотрю в сторону баб. Все неинтересны, веришь? А когда я Марью с Огневым застукал, то такую злую боль ожесточенья испытал! Помнишь тютчевский стишок: «О, как убийственно мы любим, как в буйной слепоте страстей мы то всего вернее губим, что сердцу нашему милей!» Любим и губим.
– О-о-о, Святослав Владимирович, если тебя на поэзию потянуло, то ты точно стал другим. Люби своих новых сыночков и не терзай свою душу! Они точно романята. А если и похожи на Огнева, то это тебе вечное напоминание: не блуди! Да и чего тревожиться? Андрюха – писаный красавец! Русский богатырь. И не смотри на меня волком. Всё перемелется, мука будет… Свят, прошу тебя не трогать Марью хотя бы месяц. Вообще-то надо два, но я же тебя знаю. Ей надо восстановиться. Вот тебе таблетка успокоительная, ложись и поспи.
– Я и так засну.
И он действительно провалился в сон и проспал до вечера. Марья уже успела покормить близнецов. Взглядывая на безмятежно похрапывавшего на кушетке мужа, чьи длинные ноги упёрлись в стену, она улыбалась. Он её любит, а остальное приложится.
Ну а новостные каналы уже пестрели кричащими заголовками: «Народ России согласился помочь богоустремлённым за Периметром. Дело – за царём».
Романов отвёз Марью в «Сосны», а сам занялся державными делами. Население большинством голосов разрешило впустить в свой дом чужаков. Но это был всего лишь порыв души. Основной груз ответственности ложился на плечи правителя. Все ждали, что скажет он.
Ему предстояли консультации со священничеством, учёными, производственниками, социологами, медиками, финансистами. Требовались прогнозы и расчёты.
Ведь в случае окончательного «да» тучу нового люда надо было предварительно обследовать на предмет веры в Бога и лояльности России, физического здоровья и психической адекватности, трудоспособности, знания русского языка, снабдить всех предварительной документацией, внести в базу данных, а параллельно до мельчайших подробностей продумать механизм перемещения их через Периметр. А потом надо же было эту прорву люда разместить, обеспечить питанием и работой.
Романов с Иваном и Огневым погрузились в эти проблемы по самую макушку. Нужно было продумать и смоделировать весь объём работы, и лишь потом принимать решение века.
Марья расспрашивала мужа по видеосвязи о деталях каждого нового постановления и внесла предложение направить её и Ляну за Стену, чтобы донести до Патрика и его единомышленников план действий.
Они же там на месте знают друг друга как облупленные. Должен заработать первичный фильтр: отсечь безбожников, шпионов и вредителей. Чтобы никакой пятой колонны в страну не втащить! Россия еле избавилась от собственных предателей, так что вброса их со стороны допустить никак нельзя.
А те, кто проявит любовь и уважение к России, смогут прямо сейчас, потихоньку или интенсивно, приступить к изучению русского языка. На месте наверняка есть русскоязычные, которые могут открыть стихийные языковые курсы.
Но и муж, и сын запретили Марье даже думать о том, чтобы за Стену отправились она, жена царя, как и будущая невестка Иляна.
Эта новость просочилась в медиа, и сразу же горохом посыпались предложения энтузиастов со всех уголков страны послать за Стену именно их. Таких набралась сотня с лишним. Это были экстремалы, альпинисты-семитысячники, военные, спортсмены и силовики. Среди них главным претендентом был айтишник Савва Ракитин, который уже успел стать авторитетным блогером. Популярности ему добавили рыжий цвет волос, героическое поведение в первую – историческую – вылазку в Застенье и то, что именно на его руки царица Марья преклонила голову, чтобы восполнить запас энергии для тэпэ домой.
Решено было набрать несколько дублирующих групп и проводить с ними усиленные занятия. Теоретическую часть взяли на себя Радов, Антонов и Лянка. Марья добилась от Романова разрешения провести с объединёнными группами хотя бы одну лекцию и пару семинаров. Он нехотя согласился только на лекцию.
Тогда она попросила Веселину побыть с братиками, пока она отъедет на встречу. Та с готовностью согласилась. Романов не додумался регламентировать время встречи, и Марья решила обхитрить мужа, втиснув в программу лекции оба семинара. И запозднилась.
Позвонила дочке, спросила, как она там? Справляется?
– А я Андрюшу на помощь позвала, – простодушно ответила та.
Марья немножко напряглась, но вроде беды ничего не предвещало.
Когда она вернулась домой, малыши, накормленные заранее сцеженным материнским молоком, уже крепко спали. Уставшую Веселину Огнев отвёл домой, а сам вернулся в «Сосны» присматривать за младенцами.
Когда Марья вошла в холл, то даже не узнала Андрея. Он был белый, как мел.
Отчитался о проделанной им работе, усадил Марью за стол и накормил приготовленным самолично им ужином. Его руки дрожали. Когда она поела и пошла мыть посуду, он не ушёл. Встал за её спиной, сунув руки в карманы.
– Как получилось, что близнецы – моя копия? – тихо спросил он. – У каждого из них родинка за левым ухом, как и у меня. Ветром надуло?
Марья выключила воду, чтобы журчание не мешало беседе.
– Романов сделал анализ ДНК в тот же день, как они родились. Они, Андрюша, биологически – его дети на девяносто процентов.
– Выходит, на десять всё-таки – мои? Но как?
– Себя спроси.
– Спрашивал уже. Как только я их увидел, у меня сердце чуть не выпрыгнуло. Такие родные, такие мои! И я даже догадываюсь, что случилось.
– И что же?
– Те три ночи с тобой я никак не могу забыть. Непрерывно воспроизвожу их и не могу ничего с собой поделать, любимая. В твоём организме навсегда сохранился след моей органики. Потому эти дети больше похожи на меня, чем на него.
– Да, Андрюш! Ты сейчас лишний раз доказал, что духовная суть, уплотняясь, перетекает в материю. И что чувства могут формировать некую живую субстанцию, обрывок программы, которая начинает гулять сама по себе или быть управляемой.
– Вот это да! У меня есть два сыночка. Пусть на десятую часть. Но они мои. Это плод моей бесконечной, безумной любви к тебе, Марья! Ты даже представить не можешь, какие теперь у меня выросли крылья!
– Но лучше об этом помалкивать. Романов вряд ли поддержит это десятипроцентное отцовство!
– Он великодушный.
Беседовавшие и знать не могли, что в этот момент Романов прекрасно их слышал – когда-то им на кухне был установлен жучок. Знаменитая его чуйка подсказала Романову включить принимающий модуль в своих часах, и он не ошибся: радиошоу оказалось интригующим.
Ревность застлала ему глаза завесой огня и молний, кровь бешено застучала в жилах, и он уже готов был оказаться дома через слипание пространства, но решил ещё послушать.
– Да, Свят мудрый! И добрый. Поэтому надо ему соответствовать. Я предлагаю, Андрюш, сейчас нам мирно разойтись для спокойствия всех. Дети будут расти. Я уверена, что Свят разрешит тебе навещать их, гулять c ними, принимать участие в их воспитании. В этом нет ничего дурного. Но а что же насчёт Весёлки?
– А разве она тебе ничего не сказала?
– Мы толком и не пообщались. Я уже в машине сидела, когда она в ворота входила. Сразу взялась за коляску и пошла в бор.
– Веселинушка – на третьем месяце!
Марья так завизжала, что у Романова аж в ухе стрельнуло. Она захлопала в ладоши, запрыгала и явно бросилась Огневу на шею. И Романов уже понял, что тот прямо сейчас делает. И как Марья реагирует на поцелуй.
Романов по ошибке телепортировался не в дом, а в бор. Когда добежал до крыльца, они уже стояли на нём и прощались. Огнев сиял, как новогодняя ёлка, на лбу его вздулась жилка, он дышал, как паровоз.
– О, Святик! – закричала Марья. – У нас радость! Мы с тобой скоро станет дедом и бабой. У Веселины с Андреем будет детка.
Романов протянул руку своему премьеру и наставнику наследника, крепко её пожал, отметив, что она необычно горячая.
– Поужинаешь с нами?
– Спасибо. Я пойду. Всего!
– Спокойной ночи рядом с Весёлкой, Андрей.
– Взаимно.
Романов втолкнул Марью в дом и с порога влепил ей поцелуй, в который вложил всю накопленную за голодные месяцы страсть. Разделся, вымыл руки, достал бутылку наливки. Выпил рюмку, заел орешками.
– Зачем ты бросилась к нему в объятья? Нельзя было радоваться на дистанции?
– Не подумала, прости. На всплеске.
– Ну и чей поцелуй слаще?
– Твой.
– У тебя там всё поджило? Я спрашивал Аркадия, он сказал, что уже можно.
– Раз врач сказал, значит, так и есть.
Романов закрыл на запоры входную дверь, выключил свет на кухне и в гостиной, поднял жену на руки и отнёс в спальню. По дороге пробурчал:
– Глаз да глаз за тобой! Беднягу Огнева так распалила! А может, и правильно сделала! Теперь нашей Весёлке достанутся его ласки. А тебе – мои. Всё разумно и пропорционально!
– Свят, мне стыдно! Я всё время вижу в нём своего безотказного сокурсника-увальня, а не опасного мужчину.
– Да, бесстыдница ты моя беспутная. Сейчас красивенько будешь перед мужем извиняться, чтобы его величество соизволило тебя простить!
– Я очень соскучилась по тебе.
– А уж как я! Буду потихоньку. Доктор сказал, без фанатизма!
– Слава докторам!
Когда гормоны угомонились, она спросила, решил ли он что-то по Застенью?
– Не торопи меня. Страшно мне в наш чистый, богодухновенный дом впускать отребье. Вот зачем тебе надо было туда соваться? Жили бы себе спокойно.
– Но там есть светлые души. Они молятся Богу, и Господь укоризненно смотрит на нас, не желающих услышать их мольбы. Зуши и ангелы не допустят попадания к нам отребья. И потом, давай обратимся к миллионам переселившихся к нам накануне катастрофы! Они получили опыт обустройства своих городов. Предложи им хорошую зарплату, и они окружат свои города жильём для новых поселенцев. Дай им время, если надо, ускорь. Тебе все беспрекословно и охотно подчинятся.
– Эти, из-за Стены, притащат нам болезни и всякую заразу.
– А мы их вылечим.
– А пороки?
– Порочных отсеем ещё на входе.
– Кого бы ты хотела тэпнуть в первую очередь?
– Молодые семьи с малыми детьми. Немощных стариков. Речь идёт исключительно о верующих. Атеисты пусть дозревают...
– А стариков-то зачем?
– Они носители мудрости. Без них дети растут чёрствыми.
– Как ты собираешься сюда их перебросить? В час по чайной ложке? Чтобы завшивленные прижимались к телепортёру?
– На входе будут работать бани, их одежду сходу кинем в костёр и выдадим новую, а телепортёры каждый раз после транспортировки будут свою одежду менять на свежую.
– Нет, Марья, это не дело. Надо придумать что-то другое. Возможно, попросим Зуши временно открыть проход?
– Но туда ломанутся толпы и снесут Периметр. Нельзя нарушать целостность конструкции. В ней нет ни единой трещинки, а ты предлагаешь сделать целые ворота.
– Калитку. О ней никому не сообщим. Она прозрачная, никто о ней не узнает.
– Бесня узнает и пошлёт к ней орды извращенцев, которые примут вид верующих.
– То есть, ты, дорогая, предлагаешь медленный путь телепортации?
– Если Зуши сочтёт нужным, он даст нам свой план. Но, полагаю, он терпеливо ждёт твоего решения, милый царь.
– Блин, Маруня, кажется, никогда ещё бремя принятия решения не было таким трудным. Помнишь «Сон смешного человека» Достоевского? Там один деструктивный тип попал в мир сплошной милоты и доброты, не знающий греха, и через некоторое время этот тип всех перессорил и подсадил на самые отвратительные безобразия… Как бы такого не случилось у нас! Слушай, жено, а давай я буду думать до воцарения Ваньки. А там пусть он берёт ответственность! Стрёмно мне. За страну отвечаю я, а не ты или кто-то другой.
– Хорошо, твоё мнение для меня закон.
– А тебе я строго-настрого запрещаю туда лезть. В первый раз пронесло, но не факт, что в следующий повезёт так же.
– Как скажешь.
– То-то же. Ох, до чего же мне нравится, когда ты покорная. Ну, обними меня покрепче, – скомандовал он, и тут же сделал это сам.
… В тот майский день Марья лежала, разморённая, в полевых цветах, подложив под голову книгу. В глазах от многоцветья рябило, поэтому она их закрыла.
Фермер-арендатор оставил их поле под пар, ветер немедленно забросал его семенами, и оно заросло травами и цветами.
Глебушек и Боря, два её близнеца, кругами носились возле матери, падали в заросли, поднимая тучу стрекоз, ловили изумрудных жуков и о чём-то друг с другом лопотали, понятном только им двоим. У Марьи проблем с мальчуганами не было: алабаи пригоняли детей к матери, если те забегали дальше, чем надо.
Последние роды омолодили Марью. Она расцвела, похорошела до неузнаваемости и рядом со своими дочерьми стала казаться их сверстницей. Подарок Зуши в виде вечного восемнадцатилетия оказался действенным.
Она приходила на это поле ради Огнева. Такова была беспрецедентная договорённость Андрея с мужем. Да, они составили документ с тремя подписями и с царской печатью, который гласил, что Марья и Андрей имеют право видеться наедине не менее раза в неделю на открытом воздухе в пределах усадьбы «Сосны», а также в любых других местах в присутствии иных лиц.
Этот смешной документ Андрей выстрадал и очень им гордился. Целая драматическая история сему пакту предшествовала.
После нечаянного свидания Марьи с Огневым на кухне в «Соснах» Романов сказал Андрею:
– Тебя я наказать не могу. А её покараю жёстко. И если ты будешь продолжать искать с ней встреч и тем более красть её у меня, я буду отыгрываться на ней.
И строго-настрого запретил Огневу приближаться к Марье и как-то по-другому пересекаться с ней. Раньше Андрей мог изредка видеть её в коридорах власти, на совместных мероприятиях или когда она иногда обращалась к нему с просьбами, и он, выполнив их, приходил к ней с отчётом. И в поместье, случалось, виделись.
А тут их подчёркнуто разъединили, так что эту странность сразу все заметили. Андрей не выдержал и после какого-то совещания признался Романову: «Я без неё задыхаюсь. Зачем ты перекрыл мне кислород?». «Вот как? А ничо, что это я потерял покой и сон?»
И Андрей пошёл вразнос: забил на работу, стал появляться на людях выпившим, потом вообще беспробудно запил, а затем и вовсе исчез. Это было тем удивительнее, что Огнев заработал репутацию надёжного, как скала, ответственного и сангвинически устойчивого человека.
Романов давно переложил на него три четверти своих царских обязанностей и понемногу привык отлынивать, а теперь, без Огнева, все нерешённые дела державы снежной лавиной накрыли его.
Иван тоже без Андрея шагу не мог ступить, советовался с ним по каждой ерунде. Без наставника он почувствовал себя в полнейшей невесомости и тоже стал куда-то пропадать. В его молодой голове были только Лянка и гульки с ней по дубравам, долинам и взгорьям.
Романов отыскал взбунтовавшегося Огнева в его таёжной заимке. Тот встретил шефа не вполне гостеприимно, но всё же калитку открыл. Андрей выглядел очень неважно: опух, глаза пустые, лицо исказила застывшая гримаса безысходности.
На столе в комнате стояла початая бутылка водки. Пустые образовали на полу целую батарею. Огнев молча принёс из кухни кружку. Сели. Андрей разлил. Выпили. Помолчали. Романов заговорил первым.
– Огнев, ты нарушил трудовую дисциплину. Объяснись.
– Жить стало неинтересно. Работать тоже.
– А Ванька?
– Ну так отец ведь рядом.
– Я профессионально выгорел. Изработался.
– Я аналогично.
– Ты ж молодой.
– Работники – они ведь не роботы. И у них есть сердце. И оно болит.
– Давай разбираться, Андрей. Напомню, я тоже человек. И у меня тоже есть сердце. И у тебя, и у меня оно изранено. Потому что любим одну женщину, которая надвое не делится. Нас захлестнули чувства, а это – бабская стихия. Но ведь у нас есть разум. Давай вернёмся на мужскую территорию. Предлагаю вместе подумать, Андрей, как выкарабкаться из этого цугцванга, в который мы сами себя загнали.
– Начни с «а», то есть, с себя. Тебе с небес спустили подарок, прекраснее и чище которого нет. А тебе чистота приелась. Грязи захотелось.
– В корень смотришь, Андрей. И сам подвёл к пониманию, что блуд – это происки нечистого. Мы страну к Богу привели, и этот бой с нечистью частично выиграли. Но змий отполз, сгруппировался и ударил по мне, по главному! Рыба ведь с головы гниёт. Вот на меня и нацелился. Но я удержался! Ему помог свалить меня алкоголь, и я чуть не упал, но Марья чудом пресекла. Я себя не оправдываю! Люську, на которой негде клейма ставить, захотел! Год каялся, постился и молился, меня плёткой охаживали. Вроде тему проехали, я пришёл в себя. Более того, простил вас с Марьей. И тут новое испытание! И опять ты! Мой самый надёжный помощник и столп государства не прекратил попыток отобрать у меня мою женщину. Почему, Андрей?
– А потому!
– Аргументы?
– Когда она вышла за тебя, то навсегда стала для меня запечатанной бутылкой в океане. Недосягаемой мечтой. А когда ты стал интересоваться Люськами и блондинками, то этот сосуд сам упал мне в руки! Я не удержался, распечатал его и испил. И как теперь быть? Я уже вовлечён, Свят Владимирович! Джин вылетел. Загнать обратно не получится! Все мысли мои – о ней. Ночью спать не могу. Отдаю себе отчёт, что это нечистый выкручивает меня, как штопор пробку из бутылки! Но не в одном только желании физического обладания дело. Я её полюбил ещё на мосту!
– А я ещё раньше! В нашем с ней детстве.
– Понимаю. Но ты задал мне вопрос, я ответил. Я влюбился в Марью, и у меня произошло короткое замыкание. Все эти годы я беззаветно любил её и служил ей преданно, чтобы она как можно чаще обращалась ко мне за помощью и чувствовала мою нужность. При этом знал, что всё безнадёжно. Я и предположить не мог, что у меня появится шанс, пусть один на миллион. И он появился. Ты собственными руками подарил мне Марью на трое суток.
– Ловко. Она всего лишь хотела поболтать на скамейке в парке. Но ты каким-то образом подсунул ей красочный компромат на меня! Не растерялся! Сделал беспроигрышный шахматный ход – ударил меня по голове доской! Ты её этим компроматом от меня отшвырнул, на свои белы ручки подхватил и в постельку к себе уложил!
– Но ведь не сразу же! На моих глазах любимая чахла от подозрений. Ты в стране никому не подвластен и делаешь что хочешь! Никто слова тебе поперёк сказать не имеет права. А она угасала. Я всё видел и страдал не меньше, но не мог подойти к тебе, взять за лацканы и сказать: слышь, перестань её мучить! Сколько раз меня подмывало спросить: зачем тебе Марья? Тебя тянет к другим, так отдай её мне. Со мной она никогда не заплачет! Но я молчал. А нутро болело! Вот как у тебя сейчас болит. Она тебе говорила о своих слезах и обидах, а ты в ответ юморил. Почто сейчас не юморишь? Ситуация-то зеркальная!
– Хоть мне и хочется тебя сейчас пристрелить, Андрей, но ты сто раз прав! Я эту ситуацию породил! Но и ты не строй из себя белого и пушистого! Мог утешить её душещипательным разговором! Но нет, ты утешил её в койке! Так что все трое измарались, не я один. И вывалял нас нечистый. А мы и не сопротивлялись. Он науськал нас друг на друга, Андрюш. И зубы скалит. У меня больше нет к тебе злости, поверь. Я просто тихо схожу с ума. Давай решать, что делать!
Дальнейшее обсуждение темы вылилось в банальную попойку. Допили водку, выдули пузырь настойки, закусили солёными рыжиками и мочёными яблоками, до глубокой ночи бубнили, едва ворочая языками. Огнев втемяшивал государю:
– Святослав Владимирыч, я конструктивного предложения жду, а не идиотских запретов. Я тебе кто, пацан? А она твоя вещь? Ты что творишь? Люди, может, просто хотят общаться. Ты ходишь к кому хочешь беспрепятственно, а мне нельзя её даже краем глаза видеть? Я её что, съем? Не позволю так себя унижать!
– Андрюха, я уже не тот лев, и от моего рыка уже не содрогаются джунгли. У меня осталась единственная радость в жизни – Марья. Думаешь, я не понял, что ты в моей кухне тогда её снова по-быстрому оприходовал? Ни ты, ни она не смогли удержаться, и у вас опять было! И не отпирайся, у меня чуйка зверски работает! Прояви свою фирменную честность, признайся. У меня уже боль притупилась, ничего тебе не сделаю!
– Я сейчас под парами!
– Ага, к исповеди не готов! Я подожду. Ты всё равно подробно мне расскажешь, как у тебя это вышло. Ну не могу я её тебе уступить даже ради нашей державы и нашей дружбы. И одновременно вдвоём мы её не можем пользовать, мы ж не последние извращенцы какие! Она моя, и точка. По своей слабости я толкнул её в твои объятья, и ты уже не можешь без неё. Очень тебя понимаю. Вот если она овдовеет – тогда женишься на ней. Но я не вижу предпосылок. Сочувствую тебе, Андрей.
И они обменялись рукопожатием.
– Огнев, – продолжил государь,– я уважаю тебя как отличного мужика! Но руки прочь от моей бабы! В России миллионы красоток, выбирай любую, коли мою дочку отвергаешь. Чего ты в Марью вцепился? Она десять детей родила от меня! Зачем тебе эта просрочка? Тебе молодуха нужна! Возвращайся к своим трудовым обязанностям, милый мой друг и товарищ Огнев, пока я добрый. А то ведь могу и рассвирепеть!
– А что, если у меня пропала мотивация впахивать? Всё осточертело! Ты меня очень унизил, Свят Владимирович! И даже не догоняешь, чем! Я ведь не в любовники к ней набиваюсь! Это слишком мелко и плоско. Мне просто надо знать, что у неё всё хорошо, перебрасываться с ней парой слов мимолётом, видеть её личико и фигурку, обмениваться взглядами. Всем на свете можно, а мне, который служит вам обоим, как верный пёс, – нельзя! Ты лишил меня даже тех крох с царского стола, которые составляли смысл моей жизни! Жесть!
– Ага, конечно, взглядики, знаем мы! Ты на неё не просто смотришь, а с вожделением, и она точно также в ответ начинает смотреть на тебя, и между вами образуется электрическая дуга. Рождаются мечты о большем.
Андрей из последних сил ухватился за проплывавшую рыбину силлогизма и закончил тираду:
– Странный мы народ – русские. Нас едва не сожрали лютые враги, мы с Божьей помощью выжили и живём у Христа на ладони, а грызём друг друга, обижаем, тыкаем ножиком! Я тебя понимаю, а ты меня даже не пытаешься. «Моя, моя!». Кто спорит? Но зачем её под домашний арест посадил? Сатрап!
Выпалив последнюю претензию, Андрей свалился под стол и заснул. А Романову вдруг стало душно. Он вспомнил, что рядом с заимкой протекает речка. Качаясь из стороны в сторону, он вышел за дверь, запнулся обо что-то впотьмах, скатился вниз по ступеням. На месте падения растянулся во весь свой гренадёрский рост и мертвецки уснул.
Очнулся, когда уже брезжил рассвет. В курятнике за домом звонко заорал петух. Романов стал звать Огнева, предлагая ему вместе отправиться на речку – освежиться и встретить восход солнца. Андрей услышал. Шатаясь, вышел на воздух. Тоже запнулся и, пересчитав ступеньки, скатился на дорожку. Почесав места ушибов, сказал:
– Идём!
Речка была подёрнута туманцем, рыба плескалась в кромешной молочной завесе. Романов сбросил пиджак и рубашку, стянул брюки, не смог снять только щегольский галстук. В трусах-шортах и носках побрёл в плавни, плюхнулся и поплыл. Вода была обжигающе холодной. Огнев тоже разделся и поплёлся вслед за Романовым.
Он вплыл в туман и стал звать: «Владимирыч, ты где?» Но тот не отзывался. Огнев забеспокоился, крикнул ещё и ещё. Крик его услышали офицеры, прибежали на берег и без промедления бросились в реку.
Огнев всё это время громко молил Бога спасти Романова и грёб руками куда глаза глядят. Внезапно его ноги коснулись чего-то гладкого и массивного. Он нырнул и увидел Романова, кулем лежавшего на дне. Поднырнул под него и поднял на поверхность реки.
– Сюда, ко мне, я нашёл его! – закричал он что было сил. Забросив руку Романова себе на плечо, стал грести и тащить его к берегу. Вытянул на травянистую сушу и принялся делать ему искусственное дыхание.
Романов не успел наглотаться воды, но у него была сильнейшая судорога икроножной мышцы. Свят пошёл на дно от болевого шока. Огнев растёр его ногу. Массируя и сгибая ступню наверх, старательно расслаблял задеревеневшие мускулы.
Понемногу к мышцам вернулась функциональность. Особисты прибежали с носилками, осторожно погрузили на них Романова и отнесли в дом. Там положили шефа на диван, обсушили полотенцами, укрыли одеялом. Огнев вскипятил травяной чай, добавил в него мёда и имбиря и напоил пришедшего в себя несостоявшегося утопленника. Согревшись изнутри и снаружи, тот уснул до самого обеда.
Потрясённый до глубины души Огнев не сдержался и заплакал. Слёзы горошинами катились на стол, за которым в своё время сидела и безутешно ревела Марья. Парадокс, но именно её горе сделало Огнева самым счастливым человеком. А сегодня она чуть не стала вдовой. Случись это несчастье, она рыдала бы уже до самого своего последнего часа на земле…
… Царь пробудился от голода и запаха жареной рыбы. За столом в кухне сидели четверо офицеров, включая пилота, и нарезали овощи для салата. Он оглядел комнату.
На спинках стульев, очищенные и отглаженные, висели его вещи. Он оделся. Пошёл на кухню. И был встречен возгласами бурной радости: «С возвращением с того света, Святослав Владимирович!», «Ну и ночка сегодня выдалась!», «По всей реке вас искали!»
– Андрей, можешь рассказать, что там за ночной замес был?
– Кому-то водные процедуры понадобились, вот что было. И у тебя судорога случилась. Хорошо хоть я знаю направление течения. Ещё бы минут пять, и уже не откачали бы тебя.
– Кто меня вытащил?
– Андрей Андреевич вас спас, – сказал пилот.
Свят подошёл к Огневу и крепким рукопожатием поблагодарил его.
– Да, наливка была сногсшибательной. Помню всё смутно. Спасибо и вам, ребята, за верную службу! Готовьтесь к повышению. Все выкупались, я так понимаю? Что ж, опохмеляться уже не будем. Хватило вчерашнего! Рыбы наловили?
– Да тут полный холодильник линей. У них костей нет, мясо нежнейшее! Лучшая речная рыба.
Мужчины сели за стол, Романов произнёс благословение, и все с жадностью набросились еду. После завтрака офицеры пошли готовиться к отлёту.
– Андрей, а ведь ты мог не найти меня в реке. Так ведь? Ночь, ни зги, глухомань. И решилась бы проблема с Марьей. Зачем ты меня спас? – обратился Романов к Огневу, когда они остались одни.
– Потому что высоко ценю, люблю и уважаю тебя, Свят Владимирыч. Ты милостивый, благоразумный государь и хороший человек. И Марья тебя безумно любит! А я люблю её. Не мог я допустить, чтобы для неё погасло солнце.
– Прошу тебя, собирайся и полетим в Москву. Труба зовёт, работы выше крыши.
– Так что по Марье?
– Да отменю я запреты. Предлагаю заключить бессрочный мир. Можете видеться. Только в платонических рамках! Всё будет по-прежнему, Андрей. Я тоже тебя высоко ценю и люблю! И более не унижу твоего человеческого и мужского достоинства. А ты, в свою очередь, больше не будешь утюжить мою жену. Идёт?
– Замётано!
– Летим?
– Летим!
С тех пор, как только у Огнева появлялось свободное время, он посылал Марье телепатему: приводи детей в поле.
Она надевала нарядное ситцевое платье и шляпку и, прихватив корзинку с едой, шла в назначенное место. Он уже ждал её, растянувшись на траве во весь свой богатырский рост. Малыши радостно бежали к нему, облепляли его, словно щенята, а он их чмокал и щекотал, валял по траве и забавлял. А потом отправлял их бегать под присмотр Икара и Дедала, а сам пускался в разговоры с Марьей.
Продолжение Глава 94.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская