Мой Сергей Палыч сидел за кухонным столом с таким видом, будто проглотил шахматную фигуру — не пешку какую-нибудь, а увесистого ферзя — и теперь она застряла где-то между желудком и совестью. Его очки сползли на самый кончик носа, придавая лицу выражение учителя математики, который вот-вот объявит, что контрольная не сдана.
— Шесть тысяч за туфли? Ты с ума сошла, Тань? Мы же договаривались — никаких крупных трат в этом месяце! — он потряс телефоном перед моим лицом.
В воздухе запахло семейным скандалом — кисло, как от забродившего компота
— Какие ещё шесть тысяч? Три с половиной, Серёжа! На ценнике было три с половиной! — я швырнула пакет с многострадальными лодочками на стул.
— А чек на шесть тысяч двести сорок рублей каким образом объяснишь? — он повернул ко мне экран, где действительно светилась злосчастная сумма.
Я моргнула. Потом ещё раз. Потом медленно, как в замедленной съёмке, спросила:
— Откуда... откуда у тебя этот чек, Серёжа?
Он вдруг побледнел — не романтично-возвышенно, как бледнеют герои в романах, а как-то по-домашнему, неприглядно, пятнами, словно некачественный майонез.
— В смысле? Ты же прислала... В общем, неважно. Дело не в этом.
— Я ничего не присылала, Серёж. Чек остался в магазине.
Наша кухня вдруг съёжилась до размеров спичечного коробка
— А где тогда деньги-то, Тань? — он подскочил, забыв, что под столом не так много места, и тут же охнул, приложившись коленом о столешницу. — Я вообще-то каждую копейку считаю, а ты... — он осёкся, поняв, что сказал лишнее.
Я замерла, как бывает только в те моменты, когда мир вокруг вдруг осыпается битым стеклом, и ты стоишь босиком среди острых осколков.
— Считаешь? Каждую мою копейку... считаешь?
Его зрачки метнулись вправо, потом влево — как у пойманного с поличным карманника.
— Танюш, ты не так поняла...
— А как я должна понять? — мой голос стал похож на скрип несмазанной калитки. — Что ты следишь за моими покупками? За моими чеками? Ты что, шпионишь за мной?
Сергей растерянно улыбнулся той особенной улыбкой, которую мужчины берегут для случаев, когда их прижали к стенке, но они ещё надеются отшутиться.
Тридцать лет брака вдруг превратились в допрос с пристрастием
— Да брось ты, какое шпионство? Просто... финансовый контроль. Сейчас все так делают.
Чайник на плите закипел с таким отчаянным свистом, будто пытался заглушить эту чудовищную ложь.
Наша квартира на Бакунинской была похожа на пожилую, но опрятную женщину — чуть потрёпанную по краям, нигде не блистающую новизной, но вылизанную до такого состояния, что каждый предмет, казалось, по утрам докладывал о своём самочувствии. Так мы и жили — Сергей, я и наша трёхкомнатная, доставшаяся от его родителей.
Жили не то чтобы душа в душу, но как большинство семей с тридцатилетним стажем — привыкнув друг к другу настолько, что уже и не поймёшь: то ли это любовь такая, глубокая, как колодец, то ли просто некуда деваться, как старым тапочкам, принявшим форму хозяйских ног.
Тридцать лет — это не шутка, это диагноз
Когда-то Серёжа был инженером в "почтовом ящике" — так в прошлой жизни называли секретные предприятия. Умный, серьёзный, с вечно чернильными от авторучки пальцами. Я — библиотекарем в районной библиотеке, где запах книжной пыли преследовал меня так настырно, что даже волосы мои, казалось, пахли старыми энциклопедиями.
Мы встретились на выставке космической техники — он разглядывал макет какого-то спутника, а я пыталась найти в толпе свою экскурсионную группу.
— Девушка, а вы не подскажете, это "Молния" или всё-таки "Глонасс"? — спросил он, щурясь на табличку сквозь толстые стёкла очков.
— Я больше по Чехову и Тургеневу, — честно призналась я.
Так и поженились — он знал всё о космосе, я — о русской литературе, а вместе мы не знали, во что ввязываемся
А потом грянули девяностые. Сергей из перспективного инженера превратился сначала в "челнока", таскавшего через границу турецкие свитера, потом в менеджера по продажам, затем в бухгалтера. Считать деньги он умел всегда — эта его особенность восхищала меня в молодости и раздражала в зрелости.
Дочь Маринка выросла, окончила экономический, выскочила замуж за программиста Витю и укатила в Питер, оставив нас доживать свой век среди стареющей мебели и фотографий на стенах.
Последние годы Серёжа сильно изменился. Нет, он не запил, не загулял — это было бы слишком банально для человека, у которого даже носки в ящике лежали по цветам. Он стал... каким-то дёрганым, что ли. Всё проверял, перепроверял, записывал в смартфон.
— Танюш, ты квитанцию за свет оплатила? А за газ? А пенсионное перечислили? А налог на машину? — его вопросы капали мне на темя, как вода в китайской пытке.
Да и деньги... Раньше он просто вёл семейный бюджет — аккуратно, по-инженерному педантично. Но последние месяцы его бережливость превратилась в какую-то манию. Он мог полчаса стоять у полки с растительным маслом, сравнивая цены за литр с точностью до копейки.
Экономия превратилась в его религию, а калькулятор — в молитвенник
Мои же мечты были просты и незатейливы — съездить на море не в сентябре, а в июле. Завести собаку — пусть маленькую, но с характером. Научиться играть на фортепиано — в детстве не сложилось, а в пятьдесят шесть очень захотелось. Обновить гардероб не в секонд-хенде, а в нормальном магазине.
Всё это Сергей называл блажью и мягко, но настойчиво пресекал мои порывы. "На пенсии поиграешь", "Собака — это деньги", "В сентябре и море теплее, и туристов меньше" — его аргументы были желе зными, как двери нашего старого сейфа, куда он складывал сбережения.
— Сереж, но ведь жизнь-то проходит, а мы всё копим, копим... — пыталась я достучаться до него.
— Не проходит, а течёт. И лучше, чтобы в нужном направлении, а не как попало, — отвечал он, не поднимая глаз от планшета, где в электронной таблице жили наши скромные финансы.
И вот теперь эти злосчастные туфли, которые я купила себе на день рождения. Обычные лодочки цвета топлёного молока. Не от Маноло Бланика, а от фабрики "Парижская коммуна".
Я вдруг почувствовала себя подростком, которого поймали с сигаретой за школой
Ночь прошла, как прогулка по минному полю — я лежала, боясь шевельнуться, а Сергей похрапывал, как ни в чём не бывало, словно не он несколько часов назад разрушил мою веру в наш брак. Его телефон поблёскивал в темноте — чёрный прямоугольник на тумбочке, набитый моими секретами.
Искушение было сильнее, чем запах свежей выпечки для диабетика
Дождавшись, когда его дыхание стало размеренным, я осторожно, будто саперка на задании, вытянула телефон из-под его очков. Пин-код я знала — день нашей свадьбы, четыре цифры, которые он не менял с тех пор, как появились эти железные коробочки. Ирония судьбы — использовать дату венчания для доступа к инструменту слежки.
Приложение обнаружилось не сразу — оно пряталось в папке "Утилиты", скромно назвавшись "Финплан". Ничего не подозревающий человек принял бы его за очередной калькулятор, но меня было уже не обмануть.
То, что я увидела, заставило мой желудок съёжиться до размеров грецкого ореха
Там были все мои покупки — от булочки за 36 рублей до тех самых туфель. Каждый чек, каждая транзакция. И это ещё не всё. Вкладка "Локации" открыла карту, на которой маленькая точка — я! — перемещалась по городу. Вчерашний поход в магазин, позавчерашний визит к подруге Зинаиде, прогулка в парке неделю назад... Всё, абсолютно всё фиксировалось, отмечалось, сохранялось.
Утром я была спокойна, как укротительница львов. Спокойствие это было хрупким, как первый лёд на лужах.
Сергей жевал яичницу, периодически поглядывая на меня.
— Ты какая-то странная сегодня, Тань. Не выспалась?
— Выспалась, Серёжа. Даже, можно сказать, прозрела.
За окном ворона раскачивала ветку клёна, будто примеряясь, с какого угла лучше наблюдать за человеческими дрязгами
— Это из-за вчерашнего, что ли? Ну, извини, погорячился. Просто деньги сейчас... — он запнулся, подбирая слова.
— К Зинке вчера ходила, — я наблюдала за его реакцией, как энтомолог за редкой бабочкой. — Посидели, чайку попили. Она вареньем угощала — малиновым. Потом в "Пятёрочку" завернула, хлеба купила и молока. А потом домой. Прямиком, без остановок.
Сергей замер с вилкой на полпути ко рту. Желток капнул на рубашку, расплывшись жёлтым пятном.
— И что?
— Да ничего. Просто думаю — надо было в аптеку зайти, валидол купить. Сердце что-то пошаливает.
Он отложил вилку. Потом встал, достал из кармана брюк смятую салфетку и принялся оттирать пятно с маниакальной тщательностью.
— Ничего страшного, купишь в другой раз, — его голос звучал глухо, как из-под подушки.
— А ты не хочешь спросить, откуда я знаю, что ты знаешь, где я была?
Наша кухня превратилась в допросную комнату из дешёвого детектива
— Таня...
— Зачем, Сергей? Зачем тебе эта... эта слежка? — я встала так резко, что стул проехался по линолеуму с противным скрипом. — Я что — преступница? Изменщица? Транжира непутёвая?
— Ты не понимаешь...
— Да что тут понимать! Мой муж шпионит за мной, как КГБ за диссидентами! Каждый шаг, каждую копейку! Тебе не стыдно?
Он вдруг выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза с каким-то отчаянным вызовом:
— А тебе не стыдно врать про цену туфель? Три с половиной, говоришь? А остальные деньги куда делись? На что потратила?
Я опешила, как будто меня окатили ледяной водой.
— Ты... ты в своём уме? Какие "остальные"? Ты вообще понимаешь, что несёшь?
— Всё я понимаю! — он вдруг ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки. — Просто признайся уже! Я всё знаю! В банке сказали, что с нашей карты...
Дверной звонок разорвал нашу перепалку. Мы оба вздрогнули, как дети, застигнутые за шалостью.
— Кого ещё черти принесли? — пробормотал Сергей, направляясь в прихожую.
На пороге стояла Маринка — наша дочь, которая, по идее, должна была быть в своём Питере, а не на нашем московском пороге в девять утра.
— Мам, пап, сюрприз! — она влетела в квартиру, как весенний ветер, раскидывая вокруг себя шарфы, пакеты и энергию тридцатилетней женщины, уверенной, что весь мир создан для её удобства.
Маринка всегда появлялась в нашей жизни, как комета — ярко, внезапно и с последствиями
— Ты что тут делаешь? — Сергей смотрел на дочь так, будто она была галлюцинацией.
— Как что? У мамы через неделю день рождения! Я решила приехать пораньше, чтобы всё организовать как следует. Вы не рады, что ли?
Я обняла дочь, вдыхая запах её волос — шампунь, сигареты и какой-то странный, незнакомый парфюм.
— Конечно, рады! Просто ты... без предупреждения.
— А где Витя? — Сергей оглядывался, словно зять мог прятаться за шторой.
— Да у нас там... непонятки. Потом расскажу, — она махнула рукой и протянула отцу пакет. — Вот, тебе коньяк привезла. Армянский, как ты любишь.
Мы переместились на кухню. Маринка щебетала о Питере, о работе, о каких-то выставках. Сергей сидел мрачнее тучи, я улыбалась через силу. Дочь не была дурой — отложив недоеденный бутерброд, она посмотрела на нас испытующе:
— Так, колитесь. Что у вас тут происходит? Вы поругались, что ли?
— Да твой отец...
— Мама считает, что если тратить безотчётно...
Мы заговорили одновременно и так же одновременно замолчали.
— Вау! Прямо как в детстве! — Маринка хлопнула в ладоши. — Давайте по порядку. Мам, ты первая.
— Твой отец установил шпионскую программу на мой телефон и следит за каждым моим шагом!
— Папа? — она повернулась к Сергею с таким изумлением, словно он признался в любви к балету.
— Никакая это не шпионская программа, — буркнул он. — Это приложение для контроля семейных финансов. Просто у него есть дополнительные функции...
— Типа тотальной слежки? — уточнила дочь.
— Это не слежка! Это... забота!
Слово "забота" повисло в воздухе, как белье, забытое под дождем
— Пап, но это же ненормально, — Маринка мягко коснулась его руки. — Мама не ребёнок. Она взрослый человек.
— Ты не понимаешь, — он вдруг сгорбился, стал каким-то маленьким, потерянным. — У нас почти не осталось сбережений. Пенсия... она такая маленькая. А цены растут. Мне психотерапевт посоветовал...
— Какой ещё психотерапевт?! — я чуть не поперхнулась чаем.
Сергей смотрел на свои руки, сцепленные в замок.
— Доктор Новиков. Я к нему хожу... уже полгода.
— Какой... психотерапевт? — мой голос стал похож на треснувшую струну.
В кухне вдруг стало так тихо, что можно было услышать, как стареют обои
— Я не хотел тебя волновать, — Сергей произнёс это так тихо, что я скорее угадала слова по движению губ, чем услышала их.
Маринка переводила взгляд с отца на меня и обратно, словно следила за теннисным матчем — напряжённым и с непредсказуемым результатом.
— Тридцать лет вместе, — я медленно опустилась на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги, — тридцать лет, Серёжа... И ты скрывал от меня, что ходишь к психотерапевту? Что с тобой? Ты... болен?
Последнее слово я выдавила из себя, как зубную пасту из почти пустого тюбика.
— Не болен я! — он вдруг стукнул ладонью по столу, и чашки подпрыгнули, как нервные балерины. — Просто... панические атаки. Начались после того, как с работы сократили.
— Тебя сократили?! — теперь мы с Маринкой воскликнули это хором, как заправский дуэт.
— Три месяца назад, — он не поднимал глаз, разглядывая скатерть с таким вниманием, словно на ней была написана формула вечной молодости. — Я хотел сам найти новую работу, а потом рассказать. Но в моём возрасте... кому я нужен? Везде молодёжь компьютерная. А мои знания... они как прошлогодний снег.
Его признание упало между нами, как камень в колодец — глухо и безнадёжно
— Папа... — Маринка потянулась к нему, но он отстранился, будто боялся рассыпаться от прикосновения.
— И выходного пособия почти не дали — фирма на грани банкротства. Я начал считать деньги, экономить... А потом эти приступы. Сердце колотится, в груди давит, воздуха не хватает. Думал — инфаркт. Оказалось — страх.
Он поднял на меня глаза, и я увидела в них такую беспомощность, что мне захотелось одновременно обнять его и отвесить затрещину.
— Страх чего, Серёжа?
— Страх, что мы... не справимся. Что денег не хватит. Что всю жизнь копили, откладывали, а теперь всё может закончиться. Что я тебя подведу.
Маринка тихонько всхлипнула, но я была слишком оглушена, чтобы её утешать.
— И поэтому ты решил шпионить за мной? За моими расходами? За каждым шагом? — мой голос поднимался всё выше, как ртуть в градуснике во время лихорадки.
— Доктор Новиков сказал, что мне нужен контроль, — Сергей потёр переносицу жестом смертельно усталого человека. — Что если я буду всё контролировать, то приступы отступят. И действительно — стало легче. Я начал записывать все траты, все передвижения...
— И скрывал это от меня?! — я вскочила, сжимая кулаки. — Лгал месяцами? Сидел у этого шарлатана и жаловался на меня, вместо того чтобы поговорить со мной?!
Обида превратила мой голос в ледоруб, которым я готова была крушить наш тридцатилетний брак
— Я не жаловался на тебя! Я говорил о своих страхах!
— А при чём тут мои расходы? Мои передвижения? Ты следил за мной, как за преступницей!
Сергей тоже поднялся, его лицо покраснело, как у человека, которого несправедливо обвинили в том, в чём он виноват полностью.
— А что мне оставалось делать?! Ты все эти месяцы как будто ничего не замечаешь! Новая блузка, новые туфли, какие-то кремы... А я по ночам не сплю, думаю, как платежи по квартире осилить!
— Я на распродажах всё покупаю! Я каждую копейку считаю! — слёзы душили меня, но я не давала им пролиться. — Тридцать лет экономлю, во всём себе отказываю! А этот чёртов чек на шесть тысяч — это Зинка приписала свои колготки к моему чеку! Мы по одной карте расплачивались!
— Врёшь! — он сказал это так резко, что Маринка вздрогнула. — Я же видел транзакцию!
— Да позвони ты Зинке, спроси! Всегда так делаем, чтобы на кассе не задерживаться!
В кухне вдруг стало тесно и жарко, словно воздух сгустился и превратился в кисель.
— Папа, это уже ненормально, — Маринка встала между нами, как миротворец на линии огня. — Ты не имеешь права следить за мамой и обвинять её во лжи! Это... это абьюз какой-то!
— Не лезь, Марина! — рявкнул Сергей с такой силой, что дочь отпрянула. — Ты в свои тридцать два до сих пор деньги клянчишь, а нам через год на пенсию! Кто нас кормить будет? Кто за квартиру платить? Ты со своим программистом, который сам не знает, чего хочет?!
Слова падали, как камни с обрыва, — тяжело и с разрушительной силой
— Ах вот оно что! — Маринка вспыхнула. — Так вот зачем ты за мамой следишь! Боишься, что она мне что-то покупает за твоей спиной?!
— При чём тут это! — но по его лицу я поняла, что дочь попала в точку.
— Да из-за тебя мы с Витей развелись! — выкрикнула вдруг Маринка, и её слова повисли в воздухе, как внезапный выстрел. — Он не выдержал твоих постоянных намёков на то, что мы живём за ваш счёт! Хотя мы вам копейки не должны!
Сергей побледнел так стремительно, словно кто-то выключил свет под его кожей.
— Что... развелись? — пролепетал он. — Когда?
— Месяц назад! Я просто боялась вам сказать! Знала, что ты будешь обвинять, осуждать, подсчитывать, как всегда!
Я смотрела на мужа и дочь и чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, неуправляемое — как снежный ком, который катится с горы и вот-вот превратится в лавину.
— Стоп! — я хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнула не только посуда, но и Сергей. — Всё! Хватит! Серёжа, дай сюда телефон!
— Зачем? — он инстинктивно прижал карман, где лежал смартфон.
— Дай. Сюда. Телефон.
Что-то в моём голосе заставило его подчиниться. Трясущимися руками он вытащил мобильный и протянул мне. Я взяла его двумя пальцами, словно это была дохлая крыса.
— Пин-код, — потребовала я.
— 2505, — сдался он, глядя на меня с ужасом человека, который видит, как вот-вот рухнет вся его система защиты.
Я быстро нашла приложение, нажала на значок настроек, и открылась опция "Удалить аккаунт".
— Таня, не надо! — он дёрнулся ко мне, но я отступила назад.
— Надо, Серёжа. Нам всем надо.
Палец завис над красной кнопкой "Удалить безвозвратно". Сергей смотрел на меня так, словно я держала в руках не телефон, а его сердце.
— Если я нажму эту кнопку, — мой голос звенел от напряжения, — ты пообещаешь больше никогда, слышишь, НИКОГДА не шпионить за мной? И пойдёшь к нормальному врачу, а не к этому шарлатану?
Вся наша жизнь сконцентрировалась в этом моменте — между моим пальцем и экраном его телефона
Сергей молчал, его губы дрожали, как у ребёнка, у которого отбирают любимую игрушку. Потом вдруг его плечи опустились, спина сгорбилась, и он стал похож на проколотый воздушный шарик — сдулся, сморщился, потерял форму.
— Я... я боюсь, Тань, — прошептал он с такой пронзительной искренностью, что у меня перехватило дыхание. — Я так боюсь, что не знаю, как с этим жить. Каждый день просыпаюсь в ужасе — а вдруг сегодня... вдруг завтра... нечем будет платить за лекарства, за еду... И никому не нужны. Ни детям, ни государству.
Его слова упали в тишину, как камни в воду — тяжело и безвозвратно. Маринка всхлипнула и закрыла лицо руками.
Я смотрела на Сергея — на его поникшие плечи, на дрожащие руки, на бледное лицо с проступившими вдруг старческими пятнами — и чувствовала, как моя ярость растворяется в чём-то более глубоком и древнем, чем обида. В сострадании, наверное. Или в той странной смеси любви и усталости, которую дарит только многолетний брак — когда злишься на человека и одновременно готова прикрыть его собой от всего мира.
Тридцать лет рядом — это не просто цифра, это общая кожа
— Зина действительно купила колготки по моей карте. Вместе расплачивались, чтобы на кассе не толпиться, — сказала я неожиданно мягко, опуская телефон. — Можешь позвонить ей, проверить. И подруга она мне хорошая, на дни рождения всегда дарит чересчур дорогие подарки. Помнишь тот кашемировый шарф, который ты считал французским? Его Зинка привезла из турпоездки.
Сергей поднял на меня измученные глаза:
— Я тебе не верил... А выходит, это я... я вам всем врал.
Маринка тихо плакала в углу кухни, обхватив себя руками, словно замерзла.
— Серёжа, — я осторожно положила его телефон на стол. — Почему ты не сказал мне? Про работу, про панические атаки? Тридцать лет вместе, а ты...
— Стыдно было, — он отвел взгляд. — Всю жизнь я был добытчиком, кормильцем. А тут... выбросили как старую тряпку. Думал — справлюсь сам, найду новую работу. А потом эти приступы... Дышать не мог от страха. И чем больше боялся, тем сильнее хотелось всё контролировать.
Он говорил, а я видела перед собой не пожилого мужчину с залысинами и очками на переносице, а испуганного мальчишку, который боится показать свою слабость.
— И этот психотерапевт... — я поморщилась.
— Новиков сказал, что контроль поможет снизить тревожность. И действительно помогало... на время. А потом нужно было контролировать всё больше и больше...
— Папа, но это же нездоровая зависимость! — Маринка вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Это как алкоголь — сначала легче, а потом ещё хуже.
Её слова повисли в воздухе, как бельё в безветренный день
Я села напротив Сергея и взяла его за руки. Они были холодными и сухими, как осенние листья.
— Сереж, ты помнишь, как мы познакомились? На выставке космической техники?
Он недоуменно кивнул.
— Помнишь, что ты мне сказал, когда провожал до дома? "Таня, с вами я как будто в невесомости — все проблемы становятся легче". А сейчас ты от меня скрываешься, прячешься в своих страхах, как в скафандре.
Сергей смотрел на наши сцепленные руки, и я видела, как в его глазах что-то менялось — словно лёд трескался под весенним солнцем.
— Я боялся тебя разочаровать, — прошептал он. — Всю жизнь старался быть сильным, надёжным. А тут...
— Дурак ты, папа, — вдруг сказала Маринка, подходя ближе. — Ты думаешь, мама с тобой из-за денег живёт? Или я к вам приезжаю, чтобы что-то выпросить? Да я в Питере больше зарабатываю, чем вы вдвоём!
— Марина! — я попыталась её остановить, но дочь была в том состоянии, когда правда рвётся наружу, как пар из перегретого чайника.
— Нет, мама, пусть знает! Я приехала сказать, что беременна! Четвёртый месяц! И разводимся мы с Витей не из-за денег — он к своей помощнице ушёл! А я вернуться в Москву хочу, поближе к вам! Думала — обрадую! А тут... такое!
Новость о внуке взорвалась в нашей кухне, как фейерверк в сумерках
Сергей застыл, его лицо стало похоже на гипсовую маску. Потом, медленно, как будто учился заново пользоваться мышцами, он поднялся, подошёл к дочери и осторожно, словно она была из хрусталя, обнял её.
— Прости меня, девочка моя, — его голос срывался. — Я... я всё исправлю. Клянусь.
Я смотрела на них — мой поседевший муж и моя беременная дочь, — и чувствовала, как что-то отпускает внутри, словно тугая пружина, державшая меня в напряжении, наконец разжалась.
— Мам, иди к нам, — Маринка протянула руку, и я присоединилась к их объятию.
Мы стояли так, тесно прижавшись друг к другу, три поколения одной семьи, и молчали. В этой тишине было больше любви и прощения, чем в любых словах.
Потом Сергей отстранился, снял очки и протёр их краем рубашки — жест, который я знала наизусть, как своё собственное отражение в зеркале.
— Я удалю эту программу, — сказал он твёрдо. — И найду нормального врача. И работу поищу — пусть не такую, как раньше, но ведь что-то смогу.
— Мы справимся, Серёж, — я сжала его руку. — Всегда справлялись. Марина права — дело не в деньгах.
— Я помогу, — кивнула дочь. — И с поиском работы, и с врачом. У меня в Питере подруга — отличный психолог. Даже онлайн-консультации проводит.
Сергей смотрел на нас с таким изумлением, будто впервые увидел. Потом его взгляд упал на телефон, лежащий на столе, и он решительно взял его, разблокировал, нашёл приложение.
— Смотрите, — он показал нам экран, где светилась красная кнопка "Удалить безвозвратно". — Сейчас я это сделаю. Сам.
Его палец завис над кнопкой, и я увидела, как он борется с собой — как страх сопротивляется, не желая отпускать свою жертву.
— Давай вместе, — я накрыла его руку своей, и мы одновременно нажали на кнопку.
Приложение исчезло, словно его никогда и не было, но мы все знали — оно оставило след в наших жизнях
— Теперь чай? — предложила я, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. — С вареньем. С тем самым, малиновым, от Зины.
— С вареньем, — кивнул Сергей, и впервые за долгое время улыбнулся — неуверенно, как человек, который заново учится ходить после тяжёлой болезни. — И, Тань... те туфли... они красивые. Тебе идут.
Прошло три месяца.
Маринка обжилась в однушке на Сокольниках — ей досталась старая бабушкина квартира, которую мы приводили в порядок всем семейством. Сергей отдирал обои с упорством археолога, вскрывающего гробницу фараона, я занималась текстилем — шторы, покрывала, подушки. Живот у дочери уже заметно округлился, и мы с Сергеем тайком от неё спорили — мальчик будет или девочка.
Он хотел внука, я настаивала на внучке, а Марина смеялась над нами и отказывалась узнавать пол ребёнка
Сергей устроился консультантом в хозяйственный магазин на полставки — не ахти какие деньги, зато дома не киснет, людей вокруг полно, и постоянно кому-то нужен его опыт. Как-то он притащил с работы кружку с надписью "Лучший продавец месяца" и поставил её на самое видное место, как олимпийский кубок.
Деньги, конечно, были проблемой — но не такой страшной, как ему представлялось в приступах паники. К психологу он ходил дважды в месяц — сначала упирался, как бык, но потом привык и даже, кажется, полюбил эти встречи. Тревожность не исчезла, но научился с ней справляться — без тотального контроля над всеми и вся.
В тот день я вернулась из поликлиники — ничего серьёзного, плановый осмотр, — и обнаружила на кухонном столе коробку, перевязанную красной лентой. Рядом записка, выведенная знакомым почерком: "Тане от добытчика".
В коробке лежали туфли — точь-в-точь как те, из-за которых разгорелся весь сыр-бор, только на два размера больше. Мои, многострадальные, Маринка выпросила — они ей как раз впору пришлись, а эти... эти были мне.
Не помню, когда в последний раз плакала над обувью
Сергей вернулся с работы в начале восьмого — от него пахло машинным маслом, стружкой и ещё чем-то смутно знакомым. Я не стала спрашивать про туфли, просто надела их — благо, домашнее платье подходило по цвету.
— Ну как? — спросил он, разуваясь в прихожей.
— Как по мне шили, — я прошлась туда-сюда, демонстрируя обновку. — Спасибо, Серёж. Но это же дорого...
— Я свою премию отложил, — он поцеловал меня в щёку. — И ещё кое-что. Помнишь, ты говорила про фортепиано? У нас в магазине директор продаёт электронное пианино — дочь замуж выходит, съезжает, а инструмент девать некуда. За полцены отдаёт.
Я замерла на полушаге, боясь поверить своим ушам. Потом посмотрела на него пристально, ища подвох.
— А как же... экономия? Копить на чёрный день?
— Ну, во-первых, чёрный день никуда не денется, — он снял очки и принялся протирать их краем свитера. — А во-вторых... Я ведь тут подсчитал все затраты на этого психолога, на таблетки, на кардиолога... и вышло, что мои страхи нам обходятся дороже твоих желаний.
Иногда самая простая мысль приходит последней — как автобус, которого давно не ждёшь
К восьми заявились Маринка с Зиной — дочь притащила какой-то японский чай для беременных, а подруга — домашние пирожки. Зина, как обычно, шумела за троих, рассказывая про своего нового ухажёра, отставного полковника.
— Представляете, девки, вчера повёл меня в ресторан! Мне шестьдесят три, а он мне — шампанское, устрицы! Я сижу, как дура, не знаю, с какой стороны к этим ракушкам подступиться!
Мы хохотали, Маринка держалась за живот и просила не смешить её, а то роды начнутся раньше срока.
Сергей сидел в углу с кроссвордом, но я видела, что он прислушивается к разговору и улыбается.
— Зин, а ты что, на мою карту те колготки покупала? — вдруг спросил он, оторвавшись от газеты.
Подруга перестала смеяться и уставилась на него, как на внезапно заговорившего попугая.
— Какие ещё колготки? Ты чего, Палыч?
— Ну тогда, когда Таня туфли покупала. В чеке было на шесть тысяч, а туфли стоили три с половиной.
Я замерла с чашкой у рта. Зина нахмурилась, потом её лицо просветлело.
— А-а-а! Да, точно! Я же колготки взяла и помаду! Мы вместе расплачивались, чтоб в очереди не стоять дважды. А я тебе деньги потом отдала, помнишь, Тань?
В комнате вдруг стало очень тихо — так бывает перед грозой или важным признанием
Я посмотрела на Сергея — он сидел, ссутулившись над кроссвордом, и его лицо медленно заливал румянец. Не тот, что от гнева или досады, а тот особенный, детский — от стыда.
— Серёж, ты чего? — Зина перевела взгляд с него на меня. — Что-то не так?
— Всё так, Зин, — я улыбнулась. — Просто Сергей Палыч у нас в тот день невнимательным был, вот и запутался в расчётах.
Глаза мужа благодарно блеснули за стёклами очков.
— А вы знаете, что нашему Семён Петровичу с третьего этажа девяносто стукнуло? — бойко перевела тему Зина. — И представляете, на днях его с молодухой видели! С Верочкой из соседнего подъезда, ей всего семьдесят пять!
Потом мы пили чай с пирожками, Сергей пытался решить кроссворд, Маринка рассказывала о своём новом проекте — она решила открыть интернет-магазин одежды для беременных, а ещё, может быть, детской.
— Голова у тебя хорошая, деловая, — одобрительно кивнул Сергей. — В мать пошла.
— В отца! — запротестовала я. — Это у вас обоих таланты к коммерции.
Дочь переглянулась с нами и улыбнулась той особенной улыбкой, которая бывает у беременных женщин — словно они знают что-то такое, что недоступно всем остальным.
Уже перед сном я сидела на кровати и старательно натирала новые туфли кремом — всё равно до весны не поношу, но надо ухаживать. Сергей вышел из ванной, вытирая лысину полотенцем.
— Таня, а ты помнишь, я тебе тридцать лет назад обещал, что мы в Прагу на серебряную свадьбу поедем?
— Помню, конечно, — я отложила туфли. — Только мы так и не поехали.
— А... как насчёт тридцать пятой годовщины? — он присел рядом, и матрас прогнулся под его весом. — Я тут за последние месяцы немного отложил. И у меня выходной в мае будет, на майские как раз.
Я посмотрела на мужа — седого, в потёртом халате, с залысинами и мешками под глазами. Самого родного человека на свете.
— А контроль? Тревожность?
Он пожал плечами.
— Психолог говорит, что путешествия — отличная терапия. Сменить обстановку, увидеть новое... Может, попробуем?
Я поставила туфли на пол и взяла его за руку — она была тёплой и надёжной, как всегда.
— Попробуем, Сереж. Обязательно попробуем.
Мы сидели рядом, прижавшись плечами, и смотрели на свои переплетённые руки — морщинистые, в старческих пятнах, с выступающими венами. Не такие красивые, как в молодости, зато настоящие. И в этой тишине мне казалось, что я слышу, как в соседней комнате Маринка во сне что-то шепчет своему ещё не родившемуся ребёнку, как за окном падает мокрый октябрьский снег, как где-то на кухне тикают старые часы, отсчитывая наше общее время.
Где-то в глубине квартиры тихо, почти неслышно, падали последние осколки нашего недоверия — и звенели, как хрустальные капли...
***
ОТ АВТОРА
Эта история родилась из наблюдений за тем, как часто мы прячем свои страхи даже от самых близких людей. Иногда за желанием всё контролировать скрывается не властность или недоверие, а просто панический страх потерять то, что имеешь.
Сергей, с его потребностью отслеживать каждую копейку, вызывает противоречивые чувства — осуждение и сочувствие одновременно. Его поведение неправильно, но так понятны его мотивы — желание защитить семью, быть опорой, не показать слабость.
А как вы думаете — можно ли оправдать слежку за близким человеком, если у тебя благие намерения? Или доверие нельзя разменивать ни на какие благие цели? Делитесь мнениями в комментариях!
Если вам понравилась эта история о семейных тайнах и непростых отношениях, подписывайтесь на канал — здесь вы найдёте искренние истории о том, что происходит за закрытыми дверями обычных семей.
Не пропустите ни одного рассказа — я пишу почти каждый день, так что подписчикам всегда найдётся, чем скоротать вечер с чашечкой чая.
Пока я готовлю новый рассказ – почитайте что-нибудь из уже написанного: