– Лариса, ты с ума сошла? Это же стена несущая! – Виктор ворвался на кухню, сжимая в руке молоток так, словно собирался не гвоздь забить, а как минимум убить змею.
Я оторвалась от чайника, который, набычившись, как разъяренный бык, выплевывал из носика струю пара, и недоуменно уставилась на мужа:
– О чём ты вообще?
– О том, что ты превращаешь нашу квартиру в решето! Ты зачем просверлила дыру в спальне?
Господи, какие мужчины драматичные дурни
Я вытерла руки о полотенце – старое, застиранное до белесости, доставшееся вместе со всем скарбом от прежней хозяйки.
– Картину хотела повесить, только и всего. А там... там, Витя, что-то есть.
Муж застыл в дверном проеме, нелепо вытянув шею, будто гусь, почуявший опасность.
– В каком смысле – "что-то есть"?
– В прямом. Я просверлила стену, а сверло провалилось. Понимаешь? Там пустота. А потом я засунула туда палец, нащупала что-то вроде...
– Ты засунула палец в дыру в стене?! – Виктор смотрел на меня так, словно я призналась, что ем тараканов на завтрак.
Мужская логика. Дырявая, как старая майка, но гордая, как павлин
На кухне сгустился запах подгоревшей яичницы – острый, раздражающий, как совесть, которая просыпается в три часа ночи. Сковородка чадила в углу плиты, всеми силами привлекая внимание, но мы, как в старом анекдоте про слона в комнате, упорно её игнорировали.
– Тань, ты бы еще стены ломать начала! – Виктор всплеснул руками. – Чем тебе не угодил подарок моей матери? Два месяца живем, и уже... – он осекся, заметив, как изменилось моё лицо.
Я выключила конфорку и повернулась к нему – медленно, словно в замедленной съемке:
– А ты никогда не задумывался, почему твоя мать вдруг подарила нам квартиру? Целую трешку на Патриарших? С антикварной мебелью? Просто так, от щедрот душевных?
Виктор вздохнул – глубоко, устало, как человек, которому в сотый раз приходится объяснять очевидное:
– Таня, мы это обсуждали. Бабушкина квартира, досталась маме по наследству...
– Я нашла там письма, Витя, – тихо сказала я. – В тайнике. Много писем. И старые фотографии.
Сковородка наконец зашипела так отчаянно, что мы оба вздрогнули. За окном противно каркнула ворона – будто рассмеялась над нами.
– Какие еще письма?
– Письма женщины, которая жила здесь до твоей "бабушки". Которая исчезла при странных обстоятельствах. Которая была так похожа на меня, что когда я увидела ее фотографию, у меня руки затряслись. – Я судорожно сглотнула. – А знаешь, что самое жуткое?
Виктор стоял белее стены, к которой прислонился.
– Самое жуткое, что на обороте одной из фотографий – та же надпись, что твоя мать сделала на нашей свадебной: "Ты будешь прекрасной хозяйкой для нашего дома". Слово в слово, Витя. Даже почерк похожий.
С Витей мы познакомились три года назад в маршрутке – банально до оскомины, как сюжет мексиканского сериала. Я завалилась внутрь на повороте, когда водитель решил, что светофор – это просто декоративный элемент городского пейзажа. Мои пакеты разлетелись по салону, а яблоки – крупные, антоновские, с восковым блеском – покатились под ноги пассажиров. Виктор тогда поймал самое красное и протянул мне с таким видом, словно это был не фрукт, а как минимум бриллиантовый перстень:
– Кажется, вы теряете самое ценное...
Господи, что за фраза для знакомства – прямо из романа про гусаров
Я тогда работала в районной библиотеке – унылой бетонной коробке, где даже книги, казалось, страдали хронической депрессией, – и жила в комнатушке в коммуналке на Профсоюзной, разделяя кухню с тремя семействами и бессмертным тараканьим племенем. О собственном жилье я мечтала так исступленно, как другие мечтают о полёте на Марс – с той же степенью вероятности исполнения.
Виктор оказался инженером в какой-то проектной конторе, с зарплатой чуть выше средней, обаянием чуть ниже среднего и добротой – определенно выше всяких оценок. Он снимал однушку в новостройке на окраине и, как выяснилось позже, тоже до одури мечтал о своем углу.
Елизавета Павловна – его мать, моя будущая свекровь – при первой встрече одарила меня таким взглядом, словно я была не девушкой её сына, а минимум налоговым инспектором с ордером на обыск. Маленькая, сухая, с волосами, собранными в такой тугой пучок, что, казалось, кожа на её висках натянулась до звона, она восседала в своём кресле, будто на троне.
– Таня, значит? Библиотекарь? Интересно... – протянула она, разглядывая меня с ног до головы, как энтомолог – редкую букашку. – И сколько же ты книжек в день прочитываешь, деточка?
Я тогда порядком струхнула, но сдержалась, не сболтнула, что последний год в основном штамповала формуляры и раскладывала по полкам глянцевые журналы. Виктор же смотрел на меня влюбленными глазами, словно я была как минимум профессором литературы Оксфордского университета.
Свадьбу сыграли скромную, в кафе с претенциозным названием "Лагуна" и интерьером, напоминающим советскую столовую, пережившую косметический ремонт. Елизавета Павловна присутствовала с видом королевы, посетившей провинциальный праздник, – снисходительно и с еле скрываемой скукой. Именно тогда она вручила нам конверт – плотный, кремовый, с витиеватой надписью.
– Это вам, молодожены. Чтобы жизнь начинали как люди, а не как перелетные птицы.
В конверте лежали ключи от трехкомнатной квартиры на Патриарших и дарственная, оформленная на имя Виктора.
Чудеса случаются только в сказках да в риелторских объявлениях
А чудо это оказалось с подвохом, как я позже поняла. Квартира – старая "сталинка" с высокими потолками, лепниной и паркетом, который пел под ногами разными голосами, словно рояль с расстроенными струнами. В ней всё было какое-то... неоднозначное. Роскошное и одновременно тревожное. Будто фотография улыбающегося человека, которого уже нет в живых.
Елизавета Павловна уверяла, что это квартира её покойной матери, бабушки Виктора, которую та получила ещё в пятидесятые – за особые заслуги перед отечеством. История звучала гладко, как отполированный годами камушек, но... В этой квартире не было ни одной семейной фотографии. Ни одной! Зато оставалась мебель – тяжелая, довоенная, с бархатной обивкой, впитавшей запахи духов, сигаретного дыма и чего-то ещё, неуловимого. В серванте стояли хрустальные рюмки с недопитым вином, словно хозяйка только что вышла и вот-вот вернется.
А еще были зеркала – старинные, в бронзовых рамах, с какой-то мутной глубиной, в которой, казалось, плавали тени.
Первое время я боялась этих зеркал до дрожи в коленях, потом привыкла. Или сделала вид, что привыкла. А Виктор, он с самого начала чувствовал себя здесь неуютно – ходил по квартире на цыпочках, говорил вполголоса, словно опасался потревожить кого-то.
Я тогда бросила библиотеку и устроилась в книжный магазин неподалеку – продавцом-консультантом. Виктор по-прежнему ездил в свою контору, проектировал что-то невообразимо скучное, связанное с трубами и вентиляцией. По вечерам мы смотрели сериалы, по выходным ходили в кино или в парк. Обычная жизнь обычных людей.
И всё же...
Я замечала странности. Как вещи перемещаются, когда нас нет дома. Как скрипят половицы ночью в пустой гостиной. Как пахнет духами – сладкими, тягучими, старомодными – в спальне по утрам, хотя я пользуюсь только легким цитрусовым одеколоном.
Елизавета Павловна наведывалась раз в две недели – с проверкой, как я это называла. Приносила пирожки с капустой – кислые, будто политые уксусом, – осматривала квартиру придирчивым взглядом и всегда, всегда задерживалась у зеркала в прихожей, поправляя безупречную прическу и бормоча что-то под нос.
А потом я стала замечать, как она смотрит на меня – цепко, изучающе, словно сравнивая с кем-то. И однажды, перехватив этот взгляд, поёжилась – до того он был похож на взгляд орнитолога, прикидывающего размах крыльев у пойманной птицы.
Порой самые страшные капканы – те, что выглядят как подарки судьбы
Вот так мы и жили – между бытом и смутной тревогой, между радостью обладания собственным жильем и необъяснимым ощущением, что мы здесь... временно. Будто квартира нас просто терпит до поры до времени.
И вот теперь я нашла эти письма. Женщины, чьё имя – Алина Сергеевна Васнецова – ни о чём мне не говорило, но чей почерк – нервный, с сильным наклоном влево – пробирал до мурашек. Письма, датированные 1978 годом. Письма женщины, которая исчезла бесследно, оставив все вещи, всю свою жизнь в этих стенах.
Письма лежали передо мной на кухонном столе – стопка пожелтевших листов, перевязанных выцветшей лентой. От них исходил запах времени – сухой, чуть сладковатый, напоминающий аромат засушенных роз, которые моя бабушка хранила в семейной Библии. Я перебирала их дрожащими пальцами, а Виктор сидел напротив, сгорбившись, как провинившийся школьник, и смотрел на меня исподлобья.
– Я не верю во всю эту мистику, – глухо произнес он, машинально постукивая пальцами по столешнице. – Совпадения бывают. Даже самые невероятные.
– Совпадения? – я выудила из стопки фотографию и положила перед ним. – Это, по-твоему, совпадение?
С пожелтевшего снимка смотрела молодая женщина – темноволосая, с высокими скулами и глазами, полными какой-то затаенной грусти. Мое лицо, только с другой прической. Мои глаза, только на тридцать лет раньше.
Дежавю иногда приходит не из памяти, а из чужих фотоальбомов
– Ну, есть некоторое сходство... – неуверенно протянул Виктор.
– Некоторое?! – я почти закричала, но тут же осеклась и понизила голос до шепота: – Витя, твоя мать знала. Она всё знала. Письма, фотографии, документы – смотри!
Я вытащила сложенный вчетверо лист. Ордер на квартиру, выданный в 1956 году на имя Васнецовой Алины Сергеевны.
– И где тут фамилия твоей бабушки? Где Кривцова Мария Степановна? Её здесь нет, Витя! Этой женщины никогда не существовало!
Виктор побледнел, кадык его дернулся, словно он пытался проглотить что-то неподъемное.
– Мама не могла... Она бы не стала...
Звонок в дверь прервал его на полуслове – резкий, требовательный, словно удар хлыста.
В жизни нет совпадений, есть только закономерности, которые мы не хотим замечать
На пороге стояла Елизавета Павловна – прямая, как струна, с непроницаемым лицом и небольшим пакетом в руках.
– Решила заглянуть, проведать молодоженов, – произнесла она с улыбкой, которая не затрагивала глаз. – Пирожки принесла, с яблоками. Твои любимые, Витенька.
Она прошла в прихожую, разглядывая нас с какой-то новой, пристальной внимательностью.
– У вас всё в порядке? – спросила она, снимая пальто. – Выглядите оба... встревоженными.
– В полном, мама, – слишком поспешно ответил Виктор. – Просто... у нас ремонт намечается. Вот, думаем, стену в спальне...
– Стену? – Елизавета Павловна замерла с пальто в руках. – Какую стену?
Её голос прозвучал так резко, что мы с Виктором переглянулись.
– Да так, обои переклеить хотим, – пробормотал он.
– Потрясающе, – процедила я, не выдержав этого фарса. – Может, вы нам объясните, Елизавета Павловна, кто такая Алина Васнецова?
Свекровь дернулась, словно я ударила её.
– Не понимаю, о чем ты, голубушка, – её губы растянулись в улыбке, но глаза оставались ледяными. – Какая еще Алина?
– Та самая, чьи письма я нашла в тайнике в стене. Та самая, что жила в этой квартире до нас. Та самая, что бесследно исчезла!
Елизавета Павловна медленно опустилась на банкетку в прихожей. Её лицо вдруг стало старым – по-настоящему старым, с глубокими бороздами морщин и потухшим взглядом.
– Глупая девчонка, – прошептала она, глядя куда-то мимо меня. – Зачем ты полезла в эту стену?
– Мама, что происходит? – Виктор шагнул к ней. – Что за чертовщина с этой квартирой?
Правда никогда не приходит вовремя – всегда либо слишком рано, либо безнадежно поздно
Елизавета Павловна не ответила. Вместо этого она поднялась, прошла в гостиную и тяжело опустилась в кресло – то самое, с протертыми подлокотниками, которое я всегда хотела выбросить.
– Алина была моей двоюродной сестрой, – наконец произнесла она, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. – Получила эту квартиру от своего отца – крупного партийного деятеля. В семьдесят восьмом она... исчезла. Бесследно. Оставила все вещи, документы. Просто... растворилась.
– И что, никто не искал? – я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Искали, конечно, – Елизавета Павловна усмехнулась. – Но потом... потом дело закрыли. А квартиру... квартиру оформили на Марию Степановну. Нашу дальнюю родственницу.
– Которой никогда не существовало, – тихо сказал Виктор.
– Существовала, только умерла еще в шестидесятых, – отрезала Елизавета Павловна. – Документы остались, ими и воспользовались.
В комнате повисла тишина – тяжелая, вязкая, как предгрозовой воздух.
– Кто "воспользовался", мама? – голос Виктора дрогнул. – Кто?
Свекровь взглянула на него с какой-то усталой нежностью:
– Твой отец, Витенька. Кто же еще?
Некоторые секреты – как мины замедленного действия
В тот вечер мы узнали историю, от которой волосы вставали дыбом. Борис Андреевич – отец Виктора, скончавшийся десять лет назад от инфаркта, – был влюблен в Алину. Страстно, исступленно. Она же предпочла ему другого – молодого художника, лохматого и нищего.
– Борис этого не вынес, – Елизавета Павловна говорила сухо, словно зачитывала протокол. – Он был с ней в тот вечер. Сказал, что просто поговорили, и она обещала подумать. Я ему поверила. Мы все поверили. А потом... потом её не стали искать слишком рьяно. Понимаете? Квартиру оформили на "бабушку", а через пять лет – на меня. Как наследство.
– И вы... вы знали? – я смотрела на неё с ужасом.
– Догадывалась, деточка. Всегда догадывалась. – Она вдруг подняла на меня взгляд – острый, пронзительный. – А потом появилась ты. Так похожая на неё. И я подумала – это знак. Судьба. Возмездие.
Тишину разорвал звонок в дверь – настойчивый, долгий.
– Кого ещё... – пробормотал Виктор, направляясь в прихожую.
На пороге стояла сухонькая старушка с палочкой – наша соседка с пятого этажа, которую я видела мельком пару раз в лифте.
– Деточка! – воскликнула она, увидев меня. – Деточка, это правда ты? Алиночка?! Вернулась всё-таки!
Я попятилась, ощущая, как немеют ноги.
– Я... я не Алина. Я Татьяна. Мы тут недавно живем.
– Я так и знала! – старушка часто-часто заморгала. – Знала, что всё это враньё про отъезд. Она никуда не уезжала! Я видела, как в ту ночь выносили что-то тяжелое, завернутое в ковер! Видела!
Соседи всегда видят больше, чем мы думаем
Виктор побледнел и молча отступил к стене. Елизавета Павловна, появившаяся в дверях, застыла с приоткрытым ртом.
– А этот, Борис, всё твердил про Европу, про то, что Алиночка уехала туда с художником своим. Врал! Я-то знаю! – старушка подняла вверх сухонький палец. – И теперь они пытаются то же самое с тобой сделать, деточка! Я вчера слышала, как эта, – она ткнула пальцем в сторону Елизаветы Павловны, – говорила по телефону про какой-то ремонт в ванной. Про стену, которую нужно укрепить...
В кармане свекрови вдруг зазвонил телефон – пронзительно, настойчиво. Она машинально достала его, взглянула на экран и побледнела.
– Алло? – её голос дрогнул. – Да, Семен Аркадьевич, всё готово. Сегодня вечером. Да, как договаривались.
И тут я заметила, что у Елизаветы Павловны из кармана пальто выглядывает уголок какого-то документа. Я шагнула вперед и одним резким движением выдернула его.
– Ордер на работы? "Демонтаж и заливка ниши в санузле"? – я смотрела на неё расширенными глазами. – Вы... вы хотите замуровать что-то в стене? Или кого-то?!
Виктор, стоявший рядом, вдруг схватил мать за плечи и прижал к стене:
– Ты убила её?! Убила Алину?! И теперь собиралась... собиралась...
Елизавета Павловна вдруг обмякла и разрыдалась – некрасиво, отчаянно, с подвыванием, как умеют только очень пожилые женщины.
– Не я! Не я это сделала! Борис... он сказал, что она упала, ударилась... Случайность! Я поверила ему! Поверила!
За каждой случайностью стоит чей-то тщательный расчет
Именно в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник мужчина в рабочей спецовке с надписью "РемСтрой" на груди.
– Здрасьте всем, – бодро произнес он, оглядывая нашу застывшую группу. – Семен Аркадьевич прислал, по ванной вопрос решать. Стенку сносить будем?
– А вот и Семен Аркадьевич подъехал, – добавил рабочий, указывая через плечо на лестничную клетку.
В дверном проеме возник грузный мужчина в дорогом пальто – краснолицый, с редеющей шевелюрой и взглядом человека, привыкшего, что его распоряжения выполняют без лишних вопросов.
– Лиза, – коротко кивнул он Елизавете Павловне. – Всё готово?
– Нет! – выкрикнула я с такой силой, что сама себя не узнала. – Ничего не готово! И никогда не будет готово!
Наша крохотная прихожая вдруг наполнилась людьми – словно в театре абсурда: рыдающая свекровь, оцепеневший Виктор, растерянный рабочий, подозрительная старушка-соседка и этот... "Семен Аркадьевич", смотревший на меня с каким-то брезгливым удивлением.
– Ты кто такая? – спросил он с интонацией человека, обнаружившего таракана в своем супе.
– Я Татьяна. Жена Виктора. А вот интереснее, кто вы такой и какого черта ломитесь в мою квартиру?
Он усмехнулся – так снисходительно, что захотелось залепить ему пощечину:
– В твою? Не смеши меня, девочка. Это квартира моего брата Бориса. Была и будет. А ты...
– Брата?! – Виктор словно очнулся от оцепенения. – То есть ты... ты мой дядя? Тот самый "дядя Сеня", который якобы живет в Новосибирске?
Родственники иногда выползают из прошлого, как тараканы из щелей
Семен Аркадьевич окинул племянника равнодушным взглядом:
– Приходится признать родство, хоть особой радости оно мне не доставляет. Лиза, мы договаривались! Сегодня всё должно быть закончено!
– Что закончено? – я вдруг почувствовала, как холодеет спина. – Что вы собираетесь заканчивать?
Елизавета Павловна рыдала, закрыв лицо руками. Семен нетерпеливо дернул плечом:
– Слушай, девочка, не усложняй. Тебе заплатят хорошие деньги, и ты тихо исчезнешь. Как будто никогда здесь не жила. Развод, отступные – всё будет цивилизованно.
Я перевела взгляд на Виктора – он стоял белее мела, с таким растерянным выражением лица, словно его только что сообщили, что вся его жизнь была разыгранным спектаклем.
– Вить, – прошептала я, – ты знал?
Он медленно покачал головой:
– Клянусь, Таня... я ничего... Мама? – он повернулся к Елизавете Павловне. – Это правда? Ты планировала от неё избавиться?
Свекровь подняла на сына заплаканное лицо:
– Не избавиться! Просто... отправить подальше. Чтобы всё было как раньше. Чтобы ты был только моим сыном. Чтобы проклятие этой квартиры закончилось!
– Какое еще проклятие? – севшим голосом спросил Виктор.
– Она здесь, – прошептала Елизавета Павловна. – Алина. Всегда была здесь. Она не отпускает эту квартиру. И теперь... теперь она хочет забрать твою жену. Так же, как когда-то Борис забрал её!
Безумие иногда маскируется под логику – и наоборот
Старушка-соседка вдруг тихо охнула и попятилась к двери:
– А я ведь правду говорила! Её убили и замуровали в стене! А теперь духи рвутся наружу, требуют отмщения!
– Заткнись, старая ведьма! – рявкнул Семен Аркадьевич с такой яростью, что все вздрогнули. – Никто никого не убивал! Она сама... она сама во всём виновата!
И тут я поняла. Поняла всё с ужасающей ясностью.
– Это были вы, – мой голос звучал непривычно спокойно. – Не Борис. Вы убили Алину. А потом заставили брата взять вину на себя. Или шантажировали его чем-то. И все эти годы жили с этим. А теперь... теперь вернулись, чтобы замести следы? Потому что я нашла тайник? Потому что могу раскопать правду?
Секунда тишины показалась вечностью. А потом Семен Аркадьевич рассмеялся – глухо, страшно, словно где-то в утробе его дрожал не смех, а рычание зверя:
– Умная девочка. Слишком умная. Видишь, Лиза? Я же говорил тебе – она догадается!
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Боковым зрением увидела, как Виктор делает шаг ко мне – словно в замедленной съемке, словно сквозь толщу воды.
– Семен, – голос Елизаветы Павловны вдруг стал твердым, как сталь. – Ты обещал, что никто не пострадает. Что ты просто... перезахоронишь останки. Чтобы никто не нашел. Ты клялся!
– Я много чего клялся за свою жизнь, дорогая невестка, – усмехнулся тот. – Но сейчас речь не об этом. Просто уведи своего сына, и мы с этой... любопытной особой договоримся.
В его руке что-то блеснуло – нож? Пистолет? Я не успела разглядеть.
Время иногда сворачивается в спираль, и конец встречается с началом
Воздух в прихожей вдруг сгустился до состояния желе – тягучий, вязкий. Где-то на периферии сознания я отметила, как вскрикнула старушка-соседка, как рабочий в спецовке попятился к выходу, как Елизавета Павловна рванулась к сыну...
И в этот момент раздался оглушительный треск. Стена – та самая, в спальне, где я обнаружила тайник, – вдруг содрогнулась. По штукатурке побежали трещины – тонкие, ветвистые, как молнии. С потолка посыпалась пыль.
– Что за черт?! – выдохнул Семен Аркадьевич.
Треск усилился. Откуда-то из глубины квартиры донесся низкий, утробный гул – словно огромный зверь проснулся в недрах дома.
И тут стена не выдержала. С грохотом, от которого задрожали стекла, часть штукатурки обрушилась, обнажая...
– Господи... – выдохнул Виктор.
В стене, в небольшой нише, открывшейся нашему взору, чернело что-то, завернутое в истлевшую ткань. И рядом – потемневший от времени металлический футляр, из которого высыпались... письма. Те самые письма, продолжение тех, что я уже нашла. Только эти были с пятнами – бурыми, страшными пятнами.
Семен Аркадьевич замер с перекошенным лицом. Его рука с зажатым в ней предметом – теперь я разглядела, что это был строительный нож – безвольно повисла.
– Не может быть, – прошептал он. – Я же... я же всё проверил! Я замуровал её там! – он ткнул пальцем в сторону ванной комнаты.
Мертвые умеют хранить свои тайны, но иногда решают поделиться ими с живыми
И тут я увидела это – медленно сползающую по стене тень. Женский силуэт – тонкий, изящный, с длинными волосами. Тень, которая двигалась сама по себе, без источника.
– Алина... – выдохнула старушка-соседка, оседая на пол.
Тень замерла напротив Семена Аркадьевича. Воздух между ними словно сгустился, потемнел.
– Ты не понимаешь... – пробормотал он, отступая к двери. – Ты сама виновата! Ты выбрала этого нищего художника! Ты смеялась надо мной! Ты заслужила!
Что-то странное происходило с его лицом – оно словно оплывало, старело на глазах. Морщины прорезали кожу, как будто годы, десятилетия обрушились на него за считанные секунды.
– Я любил тебя, – его голос сорвался на хрип. – Любил! А ты... ты предпочла мне этого оборванца! И я... я просто... я не хотел... так получилось...
Нож выпал из его руки и с жалобным звоном покатился по полу.
Тень шевельнулась, словно кивнула. И тут же, как по команде, зазвонили все телефоны в квартире – мой в кармане, Виктора на столике в прихожей, даже старый стационарный в гостиной, который я считала отключенным.
Семен Аркадьевич пошатнулся и схватился за грудь:
– Сердце... у меня сердце...
– Тебе нужна помощь? – я шагнула к нему, но он отмахнулся с такой яростью, что я отшатнулась.
– Я не сяду! Слышишь?! Не сяду! Я всё сделал правильно! Она заслужила!
Он вдруг развернулся и рванул к выходу – оттолкнув рабочего, распахнув дверь с такой силой, что петли жалобно скрипнули.
Самое страшное наказание – не смерть, а жизнь с памятью о содеянном
Мы застыли в оцепенении – я, Виктор, его мать, старушка-соседка и рабочий, который, кажется, уже жалел, что вообще связался с этим заказом.
И тут снизу донесся страшный грохот, за ним – крики. Виктор бросился на лестницу.
– Семен! Дядя Семен!
Через минуту он вернулся – бледный как мел, с застывшим взглядом:
– Он упал. С лестницы. Кажется... кажется, он мертв.
В наступившей тишине было слышно только, как тикают часы в гостиной – старые, с маятником, которые я так и не решилась выбросить. Тик-так, тик-так – словно отсчитывая секунды жизни, которые никогда не вернутся.
Я перевела взгляд на обрушившуюся стену. Тень исчезла, но ниша осталась – темная, зияющая, как открытая рана на теле дома.
– Сорок пять лет, – вдруг произнесла Елизавета Павловна сухими, потрескавшимися губами. – Сорок пять лет я жила с этим. Знала и молчала. Думала, Борис убил её. Из ревности. А это был Семен... всегда Семен. Он шантажировал Бориса, заставил взять вину на себя. И даже успел влюбиться в меня – для прикрытия. А я... я поверила. И растила его племянника как своего сына. И всё это время... всё это время Алина была здесь. В стенах собственной квартиры.
Она вдруг встала – прямая, как струна, – подошла к нише и опустилась на колени перед останками:
– Прости меня, Алиночка. Я не знала. Клянусь тебе, я не знала.
Иногда призраки приходят не пугать, а просить о справедливости
В полицию мы позвонили не сразу – сидели на кухне, оглушенные случившимся, будто после взрыва. Время растянулось, как старая резиновая лента – потеряв упругость, но не способность причинять боль.
– Нам придется дать показания, – наконец произнес Виктор, не глядя на мать. – Рассказать всё. Абсолютно всё.
Елизавета Павловна сидела, ссутулившись, как старая птица с перебитым крылом – сухая, сморщенная, и почему-то бесконечно жалкая. От её всегдашней царственной осанки не осталось и следа.
– Они посадят меня, – прошептала она. – За укрывательство... за соучастие... И правильно сделают.
– Я не знаю, что будет, – Виктор потер лицо ладонями с такой силой, словно пытался стереть с него кожу. – Но я знаю, что врать больше нельзя. Хватит. Сорок пять лет лжи – это слишком.
Правда не всегда освобождает, но ложь всегда порабощает
Когда приехала полиция, а за ней – бригада криминалистов, мы рассказали всё. Как я нашла тайник. Как обнаружила письма. Как Семен Аркадьевич явился, чтобы уничтожить останки. Как стена вдруг обрушилась сама собой, обнажив еще одно тайное хранилище, о котором не подозревал даже убийца.
На удивление, нам поверили – наверное, потому что правда, какой бы фантастической она ни казалась, всегда звучит в особой тональности, которую невозможно подделать. Или потому что кости в стене говорили сами за себя – страшнее и убедительнее любых слов.
Экспертиза подтвердила: останки принадлежали женщине тридцати лет, пропавшей в 1978 году. ДНК-тест показал родство с Елизаветой Павловной – двоюродные сестры, как она и утверждала. Смерть наступила от удара тяжелым предметом по голове.
Семен Аркадьевич не выжил после падения с лестницы – сердечный приступ, спровоцированный страхом и физической нагрузкой. Уходя от расплаты человеческого суда, он встретился с судом иным – тем, от которого не убежишь и не откупишься.
Письма Алины, найденные в тайнике, оказались дневниками – исповедью женщины, предчувствовавшей беду. Последняя запись датировалась 12 октября 1978 года:
"Семен становится невыносим. Сегодня караулил меня у подъезда, угрожал. Говорил, что если я не брошу Андрея, то пожалею. Что он со мной "такое сделает". Борис пытается его успокоить, но, кажется, сам его боится. Иногда мне страшно оставаться в квартире одной. Я слышу шаги на лестнице, шорохи за дверью. Может, я схожу с ума? Завтра Андрей возвращается из Ленинграда, и мы подадим заявление. Я уйду отсюда. Навсегда."
Некоторые предчувствия сбываются с пугающей точностью
Елизавете Павловне предъявили обвинение в сокрытии преступления, но учитывая возраст и чистосердечное признание, суд проявил снисхождение – три года условно. Впрочем, даже если бы её отправили в тюрьму, вряд ли это наказание могло сравниться с тем адом, который она носила в себе все эти десятилетия.
Похороны Алины Сергеевны Васнецовой состоялись на Ваганьковском кладбище – скромные, без речей и пышных венков. Только мы с Виктором, старушка-соседка, два следователя, которые вели дело, и – неожиданно – седой сутулый мужчина с землистым лицом и глазами, полными такой боли, что на него невозможно было смотреть без содрогания.
– Это Андрей, – шепнула мне соседка. – Тот самый художник. Он ждал её сорок пять лет. Никогда не верил, что она просто уехала. Искал. Ждал.
Я смотрела, как опускают в землю гроб с останками женщины, так похожей на меня, и чувствовала странное родство – словно провожала в последний путь сестру, которой никогда не знала.
Жизнь иногда закольцовывается – как хорошо написанный рассказ
После похорон мы с Виктором вернулись в ту квартиру – просторную, с высокими потолками и призраками прошлого в каждом углу. Стояли в пустой спальне, где криминалисты разобрали часть стены до самого основания, и молчали – каждый о своем.
– Ты ведь не сможешь здесь жить, – наконец произнес он, глядя в окно. – После всего, что случилось.
– Нет, – я покачала головой. – Не смогу. И ты тоже.
– Знаешь, что самое страшное? – он повернулся ко мне, и я увидела, как блестят его глаза. – Мама выбрала тебя потому, что ты похожа на Алину. Наша встреча в маршрутке – это был спектакль. Яблоки, которые ты якобы случайно рассыпала... Всё подстроено. Она искала девушку, похожую на Алину. Искала целенаправленно, чтобы привести в эту квартиру. Чтобы... я не знаю... откупиться от прошлого? Завершить какой-то круг?
Я почувствовала, как холодеет спина. Мозаика окончательно сложилась – мучительно четкая, безжалостная.
– Значит... значит, всё это время...
– Нет, – он вдруг схватил меня за плечи с неожиданной силой. – Всё, что было потом – настоящее. Моя любовь – настоящая. То, что я почувствовал, когда увидел тебя – неважно, случайно или по чьему-то замыслу – настоящее. Понимаешь?
Я смотрела в его глаза – карие, отчаянные, полные боли и надежды одновременно, – и понимала: он не лжет. Не может лгать – только не сейчас, не после всего, что случилось.
– Я тебе верю, – тихо сказала я. – Но жить здесь...
Дом, видевший смерть, никогда не забывает её запаха
Мы продали квартиру через месяц – по цене значительно ниже рыночной, но кого это волновало? Деньги пожертвовали в фонд помощи жертвам домашнего насилия. Елизавета Павловна не возражала – молча подписала все бумаги, словно торопясь избавиться от последнего материального напоминания о своей вине.
В новую квартиру – маленькую "двушку" на Сокольниках – мы переехали перед самым Новым годом. Зима выдалась снежная, с крепкими морозами и хрустальными сугробами. Я украсила окна гирляндами, повесила на дверь венок из еловых веток. Виктор смастерил полки для моих книг – теперь-то их было гораздо больше, чем журналов, ведь я вернулась в университет, на филологический.
Когда били куранты, мы стояли у окна, держась за руки, и смотрели на праздничный салют. Огненные цветы распускались в небе, отражаясь в наших бокалах с шампанским.
– За новый дом, – сказал Виктор, поднимая свой. – За новую жизнь.
– За правду, – добавила я. – Какой бы страшной она ни была.
Мы выпили до дна. Фейерверки продолжали расцвечивать ночное небо Москвы, а я думала о женщине, так похожей на меня, чья недожитая жизнь наконец получила завершение. Думала о том, что история делает круг – но не повторяется, если мы извлекаем из неё уроки.
Ночью, когда Виктор уже спал, я вышла на кухню и долго стояла у окна, глядя на заснеженный двор. Мне вдруг показалось, что в белой пелене кружащегося снега мелькнул женский силуэт – стройный, с длинными волосами. Мелькнул и растаял, словно прощальный взмах руки.
– Покойся с миром, Алина, – прошептала я, касаясь ладонью холодного стекла. – Справедливость восторжествовала. Ты свободна.
Мне почудилось, или снежинки за окном действительно закружились быстрее, складываясь в подобие улыбки? Впрочем, это уже не имело значения.
Четыре года спустя мы с Виктором приехали на Ваганьковское – с охапкой белых лилий и спящей дочкой в коляске. Апрель выдался звонкий, с такой яростной зеленью, что глазам становилось больно. Могила Алины Сергеевны выглядела ухоженной – кто-то регулярно приносил цветы, подправлял землю, убирал прошлогоднюю листву.
– Андрей, – кивнул Виктор, заметив мой взгляд. – Он приходит каждую неделю. Иногда рисует здесь – сидит на скамейке с альбомом часами.
Мы помолчали, вслушиваясь в чириканье воробьев и далекий шум машин за оградой.
– Знаешь, я думала, буду испытывать что-то... особенное, – наконец сказала я, поправляя букет в вазе. – Из-за сходства. Из-за всего, что случилось. А я просто скорблю по человеку, которого убили. Которого держали замурованным сорок пять лет.
– Всё равно это странно, – Виктор задумчиво обвел пальцем выгравированное на камне имя. – Вся эта история. Словно от начала и до конца кто-то писал сценарий.
Случайности существуют, но не тогда, когда их слишком много
Маленькая Сонечка заворочалась в коляске и сморщила носик во сне. Совсем крошечная – всего месяц от роду, – с уже проявившейся ямочкой на левой щеке. Как у меня. Как у Алины.
– Подожди здесь, – вдруг сказал Виктор и зашагал к выходу, оставив меня в недоумении.
Вернулся он через двадцать минут – с седым, сутулым мужчиной, которого я узнала мгновенно. Андрей. Художник, ждавший Алину почти полвека.
– Я видел вас на похоронах, – его голос звучал хрипло, как будто он редко им пользовался. – Виктор сказал, что вы здесь.
Он подошел к могиле, положил на нее одну-единственную красную розу. А потом повернулся ко мне и протянул сверток, завернутый в бумагу.
– Я хотел, чтобы это было у вас. Нарисовал тогда, в семьдесят восьмом. За неделю до... до всего. Она позировала три дня.
Я развернула бумагу и замерла. С холста на меня смотрела я – но не я. Алина. Молодая женщина с моим лицом, с моими глазами, с моей улыбкой. В легком шелковом платье с открытыми плечами. На фоне той самой квартиры – просторной, залитой солнцем, с высокими окнами и старинной мебелью.
Искусство помнит людей лучше, чем их собственные дети
– Невероятно, – выдохнула я. – Это же... это словно с меня писано.
– Это она, – просто сказал художник. – Такой она была. Смеялась над моими шутками. Хотела уехать со мной в Ленинград. Любила лилии – как вы, оказывается. Её убили накануне нашего отъезда.
Он смотрел на портрет с такой тоской, что перехватывало горло. Потом перевел взгляд на коляску – и что-то мелькнуло в его глазах. Что-то похожее на свет.
– У вас дочь?
– Да, – кивнула я. – София. Соня.
– Можно? – он неловко кивнул на коляску.
Я откинула капюшон. Соня спала – розовощекая, с пушком темных волос и крошечными кулачками, прижатыми к груди.
Андрей смотрел на нее долго – жадно, словно пытаясь запомнить каждую чёрточку. Потом медленно выпрямился и вдруг улыбнулся – впервые на моей памяти.
– Знаете, – произнес он, разглаживая морщинистой рукой бумагу, в которую был завернут портрет, – мне всегда казалось, что жизнь отняла у меня всё. Сначала Алину, потом карьеру – кому нужен был неблагонадежный художник, который задает слишком много вопросов о пропавшей женщине? Потом здоровье, друзей, надежду. А теперь... теперь я вижу, что это не так.
Старики иногда видят в детях отголоски всех ушедших поколений
– Я могу нарисовать Сонечку? – неожиданно спросил он. – Когда она подрастет. Не для выставок, не для продажи – для вас. И для нее. Чтобы потом она знала эту историю. Не для того, чтобы бояться, а чтобы понимать: правда всегда находит путь. Даже если на это уходит почти полвека.
– Конечно, – тихо ответила я.
Обратно мы ехали в тишине – только Соня иногда причмокивала во сне, да шуршали шины по асфальту. Виктор вел машину, чуть сжав губы – такое выражение бывало у него, когда он тщательно подбирал слова.
– Ты не против, что я его позвал? – наконец спросил он. – Андрея?
– Нет, – я покачала головой. – Правильно сделал. Он часть этой истории – самая чистая её часть.
Чужие тайны иногда могут стать твоей собственной историей
Перед тем, как свернуть к дому, мы остановились у цветочного магазина. Я вышла, оставив мужа и дочь в машине, и долго выбирала букет – пусть не такой роскошный, как для Алины, но особенный.
Дома я поставила цветы в вазу на кухонном столе, а портрет Алины повесила в гостиной – там, где утром падает солнечный свет. Не из суеверия, не из чувства вины или странной сентиментальности. Просто потому, что эта женщина, не знавшая меня, странным образом стала частью моей жизни.
– Он будет приходить каждый месяц, – сказал Виктор, кивая на холст. – Рисовать Соню.
– Я знаю, – отозвалась я, встряхивая мокрые после душа волосы. – И это правильно. Пусть приходит.
Вечером я долго стояла у окна в детской, глядя, как засыпает наша дочь – совершенно новый человек, не обремененный тайнами прошлого. Виктор обнял меня сзади, уткнувшись подбородком в макушку.
– О чем думаешь? – шепнул он.
– О том, что у Сони будет всё, чего не было у Алины, – я повернулась к нему. – Шанс дожить свою жизнь до конца. Без страха. Без стен, в которые её пытаются замуровать.
Самое важное наследство – не квартиры и деньги, а возможность жить без чужих призраков за плечами
На прикроватной тумбочке тикали часы – новые, электронные, совсем не похожие на те, старинные, с маятником, которые мы оставили в квартире на Патриарших. Мерное тиканье убаюкивало – размеренное, уверенное, как пульс новой жизни, в которой нет места призракам прошлого.
Той ночью мне приснилась Алина – но не мертвая, не страшная, не требующая отмщения. Просто молодая женщина, сидящая у окна с книгой на коленях. Она подняла глаза, увидела меня и чуть заметно улыбнулась.
– Спасибо, – одними губами произнесла она.
А утром, когда я кормила Соню, за окном бесновалась июньская гроза – молнии рассекали небо, и дождь хлестал по стеклам с такой силой, словно пытался прорваться внутрь. Я смотрела, как капли рисуют на стекле замысловатые узоры, и думала о том, что все мы – и живые, и мертвые – просто капли одного бесконечного дождя.
Жизнь похожа на дождь – кажется, что все капли одинаковые, но каждая оставляет свой собственный след...
***
ОТ АВТОРА
История о замурованной женщине родилась из моих размышлений о том, как прошлое иногда буквально живёт в стенах наших домов. Мы покупаем квартиры, не задумываясь о судьбах людей, которые жили здесь до нас, о драмах, разыгравшихся в этих комнатах.
Судьба Алины — это история о том, как правда, сколько бы её ни прятали, всегда находит способ заявить о себе. И ещё о том, что даже самые близкие люди часто оказываются хранителями жутких секретов.
А что вы думаете — стоит ли докапываться до правды любой ценой, или иногда лучше оставить тайны прошлого в покое? Поделитесь своими мыслями в комментариях!
Если история зацепила вас — подписывайтесь на мой канал, где я регулярно публикую психологические рассказы о семейных тайнах, сложных отношениях и неожиданных поворотах судьбы.
Каждый день выкладываю новые рассказы — с моим каналом у вас всегда будет интересная история под рукой, когда захочется отвлечься от повседневных забот.
Пока ждёте новый рассказ – предлагаю вам посмотреть мои предыдущие истории: