Я не собираюсь оправдываться. Просто рассказываю, как было. Мне сорок три. Моей дочери скоро будет двадцать. Мы не общаемся.
Нату я родила в восемнадцать. Глупая случайность, которая перечеркнула все планы. Я не хотела рожать, но мать настояла. «Убирать — грех», — говорила она, глядя мне прямо в глаза. Получилось, что грех переложили на меня, а расплачиваться пришлось всю жизнь.
Не помню, чтобы я радовалась, когда держала ребёнка на руках. В памяти осталась только усталость. Красное сморщенное существо, требующее внимания круглые сутки. Мне было восемнадцать, я хотела танцевать, гулять с подругами, встречаться с парнями. А пришлось торчать дома с орущим комком.
Первые годы нас тянула мать. Я устроилась продавщицей в магазин, но зарплата была копеечная. Мать помогала с Натой, пока я работала. А потом она заболела и быстро сгорела. Мне было двадцать пять, Нате — семь.
Осталась я с ней один на один. Без поддержки, без помощи, с грошовой зарплатой. Натин отец давно исчез из виду, алиментов не платил. Я перевелась на работу поближе к дому, чтобы успевать за ней приглядывать.
Нату водила в школу, помогала с уроками, готовила еду. Всё как положено. Без восторга, но и без халтуры. Как будто работу выполняла. Она была спокойной девочкой, училась хорошо, проблем не создавала.
Мы почти не разговаривали. Не о чем было. Она жила своей жизнью, я — своей. Иногда я смотрела на неё и думала: «Это же мой ребёнок. Должно быть что-то... какое-то особое чувство». Но не находила в себе ничего, кроме усталости и раздражения. Как будто в нас разные кровь и плоть.
Когда Нате исполнилось пятнадцать, она закончила девятый класс. Принесла аттестат, показала мне — одни четвёрки и пятёрки. Я посмотрела, кивнула, положила документ на стол.
Тем вечером пришёл Виталик. Он работал грузчиком в соседнем магазине. Моложе меня на три года, с кривоватой улыбкой и кучей анекдотов. Простой парень. Родной какой-то.
Он начал заходить за мной после работы еще полгода назад. Сначала просто провожал до дома, потом стал заходить на чай. С ним было легко. Он не требовал умных разговоров, не проверял, накрахмалена ли рубашка. Пришёл, улыбнулся, рассказал, как начальник накричал на нового кладовщика — и уже теплее на душе.
В тот вечер, когда Ната показала аттестат, Виталик принёс бутылку вина. Сидели на кухне, пили, смеялись. Я чувствовала себя молодой. Живой. Нужной кому-то.
Ната прошла мимо, бросила взгляд, ушла к себе. Позже я зашла к ней в комнату. Она сидела за компьютером, что-то печатала.
— С тобой поговорить надо, — сказала я.
Она обернулась. Молча смотрела.
— Ты школу закончила. Девятый класс. Теперь что?
— В десятый пойду.
Я покачала головой.
— Нет. Я договорилась в училище. В другом городе. Там общежитие дают.
— Зачем? — спросила она.
Я поймала себя на том, что не могу смотреть ей в глаза.
— Мне Виталик предложил вместе жить. Он ко мне переедет.
Она смотрела прямо. Не мигая.
— А я мешаю?
— Тебе всё равно пора самостоятельной становиться. Пятнадцать уже. Я в твоём возрасте уже работала.
Она молчала. Потом кивнула.
— Когда уезжать?
— Через неделю. Документы уже отправила. Тебя берут, я договорилась. На медсестру. Хорошая профессия, всегда кусок хлеба будет.
Ната отвернулась к компьютеру.
— Хорошо.
— Денег буду присылать. Пособие твоё, пока тебе восемнадцать не исполнится.
Я вышла, прикрыла дверь. В коридоре прислонилась к стене. Сердце стучало быстро-быстро. Странно — в груди было что-то похожее на облегчение.
Неделя пролетела быстро. Ната собиралась молча, методично складывая вещи в старый чемодан. Я купила ей билет на автобус, дала денег на первое время, записала адрес общежития и телефон коменданта. В училище её ждали к середине августа, а до тех пор нужно было как-то прожить. Я договорилась, чтобы её пустили в общежитие раньше, а еще нашла ей подработку в парке аттракционов, в батутном центре.
Виталик забрал её чемодан, отнёс на автовокзал. Я проводила Нату до автобуса. Мы стояли рядом, не зная, что сказать друг другу.
— Ну, удачи, — сказала я и протянула ей конверт с деньгами. — Тут всё, что смогла собрать.
Она взяла, не глядя положила в сумку.
— Спасибо.
Я неловко обняла её. Она стояла, не шевелясь.
— Звони, если что, — сказала я.
Она кивнула, забрала у Виталика чемодан и пошла к автобусу, не оглядываясь.
Я смотрела, как она поднимается по ступенькам. Худенькая, с прямой спиной. В пятнадцать лет. С чемоданом. В чужой город.
Автобус уехал. Мы с Виталиком пошли домой. В голове крутилась странная мысль: «Теперь дома тихо будет».
Виталик переехал ко мне на следующий день. Привёз две спортивные сумки с вещами и гитару. Разложил футболки в шкафу, повесил полотенце в ванной. И как-то сразу стало ясно — он здесь надолго.
С ним было по-другому. Всё по-другому. Приходишь с работы — а в доме пахнет мужским одеколоном. На кухне — недопитая чашка кофе. На диване — смятая газета. Мелочи, от которых внутри что-то переворачивается.
Он работал через день, часто болел — простуда или спина. Тогда лежал дома, смотрел телевизор, требовал чай с малиной. Бывало, приходил поздно, от него пахло пивом. Я не спрашивала, где был. Просто стелила постель.
Виталик любил громкую музыку, анекдоты и фильмы про бандитов. Иногда кричал на соседского кота, если тот забирался на подоконник. Ругался с продавщицей в магазине из-за просроченного творога. Устраивал беспорядок и не замечал этого.
И я любила его. По-настоящему. Впервые.
От Наты приходили короткие сообщения. «Всё нормально», «Работаю», «Поступила». Ни вопросов, ни просьб. Я отправляла ей деньги — пособие, которое ей полагалось, и немного сверху, когда могла.
Виталик не спрашивал про неё, а я не рассказывала. Он знал, что у меня есть дочь, но с самого начала дал понять — это не его забота.
— Я не готов детей воспитывать, — сказал он. — Тем более чужих.
Я кивнула. Мне было сорок с хвостиком, а ему — почти. Какие уж тут дети.
В ноябре я получила странное сообщение от коменданта общежития: «Ваша девочка молодец. Работает, учится. Но очень худая. Хоть бы на каникулы домой съездила».
Я позвонила Нате. Долгие гудки, потом короткие. Перезвонила вечером — не ответила. На третий раз взяла трубку.
— Да?
— Привет, — сказала я. — Как ты?
— Нормально.
— Комендант звонила. Говорит, ты похудела.
— Неправда.
— Может, приедешь? На выходные?
Пауза.
— Зачем?
Я не знала, что ответить. Действительно — зачем?
— Ну, проведать. Всё-таки дом.
— У меня учёба. Практика в больнице. И работа.
— На Новый год тогда?
Снова молчание.
— Хорошо. Если смогу.
На Новый год она приехала. Вошла в квартиру — и я её не узнала. Выше стала, стройнее. Волосы коротко подстригла. И взгляд — спокойный, внимательный, как у взрослой.
Виталик лежал на диване с простудой, кашлял демонстративно громко. На Нату даже не взглянул, буркнул что-то вроде «здрасьте» и уткнулся в телевизор.
Я накрыла стол. Заливное, салаты, запечённая курица — всё как полагается. Ната ела мало, говорила ещё меньше.
— Как учёба? — спрашивала я.
— Хорошо.
— А практика?
— Нормально.
— Трудно, наверное?
— Привыкаю.
Виталик кашлянул с дивана:
— Чай принеси. С мёдом.
Я встала, поставила чайник. Ната смотрела на меня, потом на него.
— Что, прислуживаешь ему? — спросила она тихо.
— Он болеет, — ответила я.
— Он всегда болеет?
— Простыл просто.
Ната покачала головой.
— А ты всегда так? На побегушках?
Я хотела возразить, но вдруг почувствовала — она права. Я на побегушках. И мне это нравится. Потому что с Витальком я чувствую себя женщиной. Нужной.
— Он хороший, — сказала я. — Просто характер сложный.
— Он тебя не уважает.
— Зато любит.
Ната опустила глаза.
— А ты его?
— Очень.
Она помолчала, потом встала.
— Пойду прогуляюсь. Тут хоть что-нибудь изменилось за полгода?
— Магазин новый открыли. На углу, — ответила я.
Она кивнула, надела куртку и вышла. Вернулась поздно, когда мы с Витальком уже легли. Я слышала, как она тихо прошла в свою комнату — бывшую свою комнату.
Утром встала рано, собрала сумку.
— Уже уезжаешь? — спросила я. — Ведь каникулы.
— У меня дежурство в больнице. Я подменяю.
— А учёба?
— Я отличница, — сказала она просто, без хвастовства. — Мне разрешают.
Она посмотрела на меня, потом на дверь в комнату, где спал Виталик.
— Мам, зачем ты с ним?
Я растерялась. Слово «мам» она произнесла впервые за долгое время.
— Я же сказала. Люблю.
— А что в нём любить?
Я пожала плечами.
— Всё.
— То, что он не работает? Или то, что пьёт? Или грубит?
— Он на больничном сейчас. А пьёт... ну кто не пьёт?
Она покачала головой.
— Он тебя использует. Ты это понимаешь?
— Нет, — возразила я. — Он просто такой. Ему сложно.
— А тебе легко?
Мы стояли в коридоре. Две женщины — мать и дочь. И чувствовали обе: разговор идёт не туда. Не о том.
— Мне хорошо с ним, — сказала я наконец.
— А со мной тебе как было?
Вот он, вопрос. Который Ната никогда не задавала. А я боялась услышать.
— Не знаю, — ответила честно. — Сложно.
Она кивнула.
— Почему?
— Я не хотела ребёнка. Ты знаешь.
— Знаю. А сейчас?
— Что сейчас?
— Хочешь, чтобы я вернулась?
Я смотрела на неё. На мою дочь, которую я родила, но не смогла полюбить. Не нашла в себе этого чувства.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказала я.
— Это не ответ.
— Ната...
Она подняла руку, останавливая меня.
— Можно прямо? Он или я?
В этот момент из комнаты донёсся кашель Виталика. Громкий, требовательный.
— Марин! Воды принеси!
Ната усмехнулась.
— Вот и ответ.
Я стояла, не зная, что сказать. Мне было почти сорок, я всю жизнь прожила между «надо» и «должна». Между чужими ожиданиями и своими несбывшимися мечтами. И вот теперь, впервые, у меня появился шанс — жить для себя. Быть собой. С мужчиной, который видит во мне женщину, а не мать. Не обязанность.
— Я выбираю себя, — сказала я тихо. — Свою жизнь. Своё счастье.
Ната смотрела на меня долго. Потом кивнула.
— Хорошо. Я поняла.
Она взяла сумку, открыла дверь.
— Прощай.
Я не стала её останавливать.
После отъезда Наты прошло три года. Она не звонила. Не писала. Иногда я видела её фотографии в социальных сетях — случайно, через общих знакомых.
Там была совсем другая жизнь. Ната с красным дипломом медколледжа. Ната в белом халате в больнице. Ната с друзьями на каком-то празднике. В каждой фотографии — уверенность, спокойствие. Иногда мне казалось, что я вижу счастье.
С Виталиком у нас всё шло своим чередом. Он то находил работу, то терял. Иногда приходил домой под утро. Иногда не приходил вовсе. Но потом возвращался — с виноватой улыбкой и обещаниями измениться.
Наш быт был простым. Я работала кассиром в супермаркете, он подрабатывал, где придётся. Денег хватало в обрез. Но мне нравилось готовить ему ужин, стирать его рубашки, слушать его болтовню перед сном.
Моя подруга Ольга говорила: — Ты с ним как с ребёнком нянчишься. Только неблагодарным.
А я отвечала: — Мне не тяжело.
И это была правда. Может, потому что с Натой всё было по-другому. С ней я чувствовала обязанность, долг. А с Виталиком — выбор. Мой собственный выбор.
На мой сорок четвертый день рождения мы устроили небольшую вечеринку. Пришли коллеги с работы, соседи, Ольга с мужем. Виталик купил торт, даже надел чистую рубашку. Мы сидели, разговаривали, смеялись.
Я ждала, что Ната позвонит. Или напишет сообщение. Хотя бы формальное поздравление. Но телефон молчал.
После ухода гостей я проверила почту, социальные сети. Ничего.
Виталик развалился на диване, включил телевизор. — Вот серия классная начинается! — сказал он. — Неси чай.
Я пошла на кухню, поставила чайник, нарезала торт. Руки двигались на автомате, а в голове крутилась мысль: «Моя дочь даже не поздравила меня с днём рождения».
Телефон пискнул. Я схватила его — сообщение от оператора связи.
Виталик крикнул с дивана: — Ты там уснула? Чай остывает!
Я принесла чай, поставила перед ним. Он даже не взглянул, был увлечён сериалом.
— Сахара мало, — сказал он, отпив. — И чашка эта треснутая, сколько можно из неё пить.
Я молча пошла за сахаром. А в голове вдруг зазвучал голос Наты: «Прислуживаешь ему?»
Вечером, когда Виталик ушёл к друзьям «на пять минут», я снова полезла смотреть страницу дочери. И замерла.
Новые фотографии. Ната в медицинском халате среди каких-то приборов. Подпись: «Первый день на новой работе. Теперь официально — медсестра реанимации».
Комментарии под фото: «Гордимся тобой, Натка!» «Ты крутая!» «Всё сама, без всякой помощи. Респект!»
И её ответ: «Спасибо, мои хорошие. Вы — моя настоящая семья».
Я сидела, не двигаясь. В груди что-то сжалось. Мне стало трудно дышать.
«Моя дочь, — думала я. — Моя кровь. И она счастлива. Без меня».
А где-то в глубине сознания — тихий голос: «А я счастлива? С ним?»
Виталик вернулся за полночь. От него пахло пивом и чужими духами. Завалился в постель, не раздеваясь. Захрапел.
Я смотрела на него. На небритый подбородок, обвисшие щёки, футболку с пятном от кетчупа. И не чувствовала ничего. Ни любви, ни раздражения. Пустота.
Утром он проснулся с похмелья. Стонал, держался за голову. — Сделай рассольчику, — попросил жалобно. — И телевизор потише. Башка раскалывается.
Я принесла ему рассол, таблетки, выключила телевизор.
— Что с тобой? — спросил он, глядя на меня мутными глазами.
— Ничего.
— Какая-то ты странная. Случилось что?
Я покачала головой.
— Нет. Просто день рождения прошёл.
— А-а-а, — он махнул рукой. — У всех дни рождения бывают. Не переживай. Стареем, что поделаешь.
И уткнулся в телефон.
А я вдруг вспомнила, как Ната в пять лет сделала мне открытку из цветной бумаги. Неровно вырезанное сердечко, приклеенное кривовато. И надпись печатными буквами: «МАМЕ».
Я не помнила, куда дела эту открытку. Наверное, выбросила.
Тёплое, родное чувство, которое я не смогла найти для дочери, выплеснула на этого человека. Отдала ему всё — время, силы, нежность. А что получила взамен?
Виталик поднял на меня глаза. — Эй, ты чего молчишь? Яичницу бы пожарила. С помидорами, как я люблю.
Я стояла у дверей, смотрела на него. И вдруг почувствовала — внутри что-то рвётся. Как старая ткань. С треском.
А на её месте — пустота.
— Ты чего застыла? — Виталик нахмурился. — Я завтрак просил.
— Сам пожарь, — сказала я тихо.
— Чего?
— Сам. Пожарь. Себе. Яичницу.
Он глядел на меня с недоумением. — Ты что, обиделась? Из-за вчерашнего? Ну прости, загулял немного. С мужиками посидели.
— Дело не в этом.
— А в чём?
Я не знала, как объяснить. Не могла подобрать слова.
— Я выбрала тебя, — сказала наконец. — Вместо дочери. А ты... такой.
Виталик скривился. — Началось. Сейчас про дочку будешь, да? Которую сама отправила? А на меня вину свалить хочешь?
Он был прав. И от этого стало ещё больнее.
— Нет, — ответила я. — Вина моя. Я выбрала. Я.
Виталик ушёл через неделю. Собрал вещи в те же две спортивные сумки, с которыми пришёл. Гитару на этот раз не взял — сказал, струны порвались.
— Ты изменилась, — бросил на прощание. — Тяжело с тобой стало.
Я не ответила. Смотрела, как закрывается дверь. Ждала боли, отчаяния, желания вернуть. Ничего не было.
Вечерами я сидела на кухне, пила чай и думала. Когда всё пошло не так? Когда я начала считать себя важнее дочери? Когда решила, что моё счастье дороже, чем её детство?
Я открыла шкаф с документами. В старой папке нашла несколько детских фотографий Наты. Первый день в школе — худенькая девочка с косичками и огромным букетом. Какой-то праздник — она в костюме снежинки. День рождения — задувает свечи на торте.
На каждой фотографии я стояла рядом. Улыбалась. Держала за плечо. Со стороны — обычная заботливая мать. Но я помнила: внутри была пустота. Обязанность. А не любовь.
Достала телефон, открыла страницу Наты. Подумала, написать ли сообщение. Извиниться. Попросить прощения. Но за что? За то, что не смогла полюбить? За то, что выбрала себя?
Я не жалела о своём выборе. Он был честным. Неправильным, жестоким, но честным. Как и вся моя жизнь.
Телефон в руке вдруг показался тяжёлым. Я отложила его. Встала, подошла к окну.
Внизу спешили люди. Женщина с коляской. Парочка подростков. Старик с собакой. Обычный вечер. Обычный город. Обычная жизнь.
В квартире было тихо. Без храпа Виталика, без звука футбольных матчей по телевизору, без запаха перегара и дешёвого одеколона. Пусто. Чисто. Спокойно.
В эту тишину можно было вместить что угодно. Может, подработку на полставки в соседнем магазине. Может, спокойные вечера перед телевизором. Может, разговоры с соседкой за чаем. Что-то своё, простое. Без оглядки на чужие желания.
Я подумала о Нате. Представила, как она работает в больнице. Спасает людей. Строит свою жизнь. Без меня. Без моей помощи. Без моей любви.
И вдруг поняла — это лучшее, что я могла для неё сделать. Отпустить. Не держать рядом с человеком, который не умеет любить.
Я взяла фотографию, где мы с ней вместе, после девятого класса. Последний снимок перед её отъездом. Вгляделась в лицо дочери. Уже тогда в её глазах была решимость. Сила. Готовность жить свою жизнь.
«Она выжила», — подумала я. — «Я выжила. Значит, всё правильно».
Вечерело. Я не стала включать свет. Сидела в полутьме, смотрела на город за окном. Внутри было тихо и пусто. Ни радости, ни грусти. Просто — принятие.
Я выбрала себя. И теперь оставалась наедине с этим выбором. Без сожалений, без оправданий. Просто я и моя жизнь. Которую ещё не поздно начать проживать по-новому.
«Мы теперь чужие», — подумала я о Нате. И почувствовала странное облегчение. В этом была своя правда. Честная и простая. Как и всё в моей жизни.
Непростая история. Выставить ребенка из дома и не пожалеть.
Рассказ, совсем о другом ребенке:
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые истории!