Аркадий Сергеевич поднял верш, тряхнул. Вода стекала с сети тёмными каплями, мелкая рыбёшка судорожно билась, а в самом углу, запутавшись в плетёных петлях, извивалась щука. Хорошая, с ладонь шириной, хищные глаза жёлтым блеском отражали предрассветное небо.
Он взял её за жабры, ощутил, как она дёрнулась, хлестнула хвостом. Хотел сунуть в ведро, но вдруг задержался, глядя на неё. Казалось, рыба смотрела в ответ, даже губами шевельнула, будто хотела что-то сказать.
"Проси, что хочешь" – пронеслось у него в голове.
Он нахмурился, сплюнул в воду.
– Ну тебя, – буркнул он, сжав пальцы. – Какая же дрянь с опохмела примерещится.
Щука ушла в ведро.
Какие ещё желания? Не было у него таких желаний, которые могли бы что-то исправить.
**********
Позже, дома, когда печь уже разгорелась, он налил себе самогона. Вчерашний перегон – мутный, с запахом браги. Приложился.
Гадость.
Глотнул ещё – та же мерзость, только хуже.
Плюнул в угол, взял кружку, вышел во двор.
Снег хрустел под валенками. Ветер покачивал сарайную дверь, из трубы лениво вился сизый дым.
Аркадий Сергеевич размахнулся, выплеснул самогон в сугроб.
Жидкость растеклась мутным пятном, пар поднялся в морозном воздухе.
– Ужас сварил, – пробормотал он. – Пить такое нельзя. Вот и мерещится чушь различная…
Он и не знал тогда, как сильно ошибался.
*************
Аркадий Сергеевич поднялся затемно. Старая изба на краю деревни ещё держала ночной холод, пахло старым деревом, под полом возились мыши. Он знал – пора вставать.
В печи угли ещё теплились, но надо было раздувать огонь. Старик встал, прислушался – из-за занавески, отделявшей горницу, доносилось ровное дыхание внучки. Спит. А ему некогда. Он нащупал в сенях валенки, натянул их на босу ногу, запахнул телогрейку и вышел во двор.
Морозец бодрил. В небе ещё горели звёзды, но уже светлело. В сарае рябенькие куры затарахтели, услышав хозяина. Где-то в хлеву крякнула утка, лениво потянулся козёл. Барашек встрепенулся, посмотрел настороженно, почуяв, что сегодня не обычное утро.
Но сперва – рыба.
Старик подошёл к омуту у реки, что текла в низине за огородами. Там у него стояли верши. Вода в предутренней синеве казалась густой, маслянистой. Он нагнулся, потянул за шест. Поднял тяжёлую плетёнку, запустил туда руку. Верш немного подвело – только пара окуней, но один был хороший, ладони на две. Второй поменьше, но тоже на продажу сгодится. Вторая верша дала ему ещё двух щук – небольших, но зубастых.
Значит, не пустой пойдёт.
Возвращаясь во двор, Аркадий Сергеевич прислушался. Из дома донёсся шорох, зевок. Внучка проснулась. Он представил, как она сейчас сидит на печи, подтягивает ноги, тянется. Лиза – крепкая, ладная девка. Хороша, хоть в платок заворачивай. Но пока ещё мала.
– Деда, ты где? – раздалось из сеней.
– Тут я, тут, – отозвался он. – Давай за дровами, в печи дымится.
Он слышал, как хлопнула дверь, и из дома вышла Лиза. Усталая, не выспавшаяся, но сразу бодрая. На ней было длинное старое пальто, в котором она выглядела ещё меньше, чем есть. Она босиком шлёпала по подмерзшей земле, не боялась холода.
– Опять рыбы мало? – нахмурилась, глянув в ведро.
– Так, пока что-то есть, и то хлеб.
– Свинью режем?
– Поглядим.
Он взял у неё дрова, пошёл к дому. У печи быстро раздули пламя, натянули чайник на крюк. Внучка без слов достала муку, замесила тесто на блины. Взяла топорик, пошла в сарай. Там заскрипело – курица затрепыхалась, в воздухе запахло свежей кровью. Лиза была не из пугливых. Ей досталось много от жизни – мать её померла ещё при родах, отец утонул в реке. Воспитывалась у него, деда, а у него нежностей не было, но и в обиде не держал.
К блинам они взяли молока – парного, густого. Блин горячий, с хрустящими краями, таял во рту. Лиза уплела три, дед два. После этого надо было собираться.
Рынок в посёлке шумел с утра. Было воскресенье, а значит – ярмарка. Торговцы стеклись со всего района: кто с молоком, кто с яйцами, кто с мёдом. Старики привозили тёсаные ложки, резные игрушки. Бабы с топлёным маслом, вязками сушёных грибов. И всё это пёстрое, шумное, родное.
Аркадий Сергеевич выбрал себе уголок у края, разложил на столе рыбу. Лиза рядом расставила бутылки с молоком, аккуратно сложила яйца в корзину. Свинью сегодня резать не стали – хватит и того, что есть.
Мимо шли люди, заглядывали в товар.
– Окуни, щучка, молоко, яйца! – кричал старик.
К нему подошёл молодой паренёк – лет двадцати. В рваной куртке, с небритым подбородком.
– Чё, дед, почём рыба?
– По сто окунь, по двести щука.
Паренёк прикинул. Дороговато ему.
– А если два окуня?
– Двести, чё тут думать?
Паренёк покряхтел, полез в карман. Рассчитался, взял рыбу, ушёл.
Рядом Лиза весело болтала с другой девчонкой, продававшей яблоки. Обе румяные, весёлые, переговариваются.
Старик посмотрел на внучку, потом – на рынок, где жизнь кипела, шумела. Он знал – так будет всегда. Сменятся люди, уйдут поколения, но рыба в реке останется, молоко будет литься, хлеб будет печься. А значит – всё хорошо.
*******
Аркадий Сергеевич не сразу понял, что это именно к нему подошли. Толпа на рынке шумела, люди двигались туда-сюда, перебрасывались словами, торговались. Он привычно укладывал свежих окуней на расстеленную клеёнку, расправляя плавники, чтобы товар выглядел поаппетитнее. Лиза рядом расставляла бутылки с молоком, следила, чтобы никто не задел их локтем.
Но вдруг тень упала на прилавок.
– Дед, а ну-ка глянь сюда, – раздался наглый голос.
Перед ним стояли трое. Один в чёрных очках, худой, с острыми чертами лица, кожа бледная, будто и солнца не видела. Второй – лысый, в короткой дублёнке, нос красный от холода, пальцы вертят дешёвую зажигалку. А третий – тот самый паренёк, что пару часов назад брал у него окуней.
– Чего надо? – буркнул старик, даже не поднимая головы.
– Ты чё, дед, в натуре тупой? – ухмыльнулся тот, что в очках. – Я, значит, Вершинский. Слышал о таких?
Аркадий Сергеевич поднял взгляд.
– Не слыхал, сынок.
Лысый хмыкнул, зажигалка щёлкнула в его руках.
– Ты, старый, с утра тут стоишь?
– С утра, сынки, с утра.
– Не-не-не, ты чё-то не понял, дед. Мы спрашиваем: вообще давно торгуешь?
– Да с месяц, – пожал плечами Аркадий Сергеевич.
Вершинский криво усмехнулся.
– Оооо, дедан… Ты чего, это… налог-то не платишь уже месяц? – вмешался лысый, толкнув локтем Вершинского.
– Какой ещё налог? – нахмурился старик.
Лысый развёл руками.
– Дед, ну ты в натуре, а? Тут, понимаешь, как везде – хочешь торговать, будь добр делиться. Нам пятёрочка в месяц – и сиди себе спокойно.
– Это кому я должен-то? Вам, что ли? – засмеялся Аркадий Сергеевич.
Вершинский прищурился.
– Ты чё, дед, блатной?
– Да не, сынки, просто в моё время такими вопросами нормальные люди не занимались.
– А в наше занимаются, – лысый резко шагнул ближе, будто готовясь схватить.
Но дед только усмехнулся:
– Да вы ещё в подгузниках были, когда я тут рыбу продавал. Сосунки…
Этого им хватило. Лысый скривился, цокнул языком.
– Ну ладно, дед. Раз ты такой умный, значит, торговать тебе тут больше негде. Сворачивайся.
Аркадий Сергеевич усмехнулся.
– Да пошли вы…
Лысый ударил первый. Не сильно, но резко, по плечу, как предупреждение.
– Я сказал, вали отсюда.
Лиза схватила деда за рукав:
– Дедушка…
Аркадий Сергеевич её успокоил:
– Ладно, ладно. Уходим.
Он собрал товар, уложил в корзины, молоко убрал в мешок. Вокруг народ только краем глаза посматривал, никто не вмешался. Время было такое.
Они ушли.
Шли по дороге домой. Дед насупленный, внучка молчаливая. Обратно через гаражи, там короче.
Но не успели дойти до конца, как из-за угла выскочили трое. Всё те же.
– Ну, дед, ты, конечно, боец, – ухмыльнулся Вершинский.
Лысый быстро шагнул вперёд и ударил. Аркадий Сергеевич отшатнулся, но устоял.
Второй удар был в живот, сильнее. Старик согнулся, пошатнулся. Лысый схватил его за воротник, дёрнул вниз.
– Встал на колени, дед, живо!
Но Аркадий Сергеевич только плюнул в сторону.
Тогда его ударили в лицо.
Лиза закричала, но её тут же оттолкнули в сторону.
Старика били жестоко, молча. Ногами.
Кровь закапала на снег, пропитывая серую корку льда.
Потом его бросили, как мешок, на бок.
– Сиди тут, старый хрен.
Он едва слышал, как Лиза закричала, как её потащили в тёмный угол между гаражей.
Он даже пошевелиться не мог.
Он просто лежал и смотрел в пустое небо.
***********
Аркадий Сергеевич лежал в своей койке, глядя в потолок. Доски на чердаке темнели от времени, трещины между ними за долгие годы заполнились пылью. В печи тлели угли, но в доме всё равно было зябко. От него пахло лекарствами, ссохшей кровью и йодом. В висках стучало.
Он не помнил, как оказался дома. Видел только мелькающие лица, слышал голоса, которые путались в голове. Внучка… Где она?
За стеной хлопнула дверь. В сенях кто-то потоптался, грузно наседая на половицы. Голос густой, ленивый:
– Ну что, деда, живой?
В дверном проёме стоял участковый.
Фёдор Степаныч, толстый, как кабан. Лет сорока пяти, с потным лицом, застиранной милицейской формой, которая даже на нём сидела мешком. У него было лицо человека, которому всё надоело – работать, разговаривать, даже думать.
Он сглотнул, достал из кармана блокнот и ручку, тяжело опустился на табурет у печи.
– Я это… разбираться пришёл, – сказал он, не глядя на старика.
Аркадий Сергеевич молчал.
– О тебя как! – мент кряхтя раскрыл блокнот. – Нормально?
Старик чуть повернул голову, посмотрел на него.
– Нормально…
Фёдор Степаныч ухмыльнулся.
– Ага. Ага. Значит, нормально…
Он почесал подбородок, прищурился.
– Значит, чё у нас тут… нападение на гражданина, избиение. Как там у тебя? Описать можешь?
Старик смотрел в потолок.
– Трое было.
– Ну, трое… – мент кивнул, записывая. – А как выглядели?
– Как говно.
Фёдор Степаныч зевнул, чиркнул что-то в блокноте.
– Ага, понятно… Значит, трое…
Он вздохнул, провёл ладонью по животу, усмехнулся:
– Ты не кипятись, дед, я понимаю. Сам, знаешь, время какое.
Старик молчал.
Мент почесал затылок, заглянул в углы комнаты.
– Ну, в общем… Внучка твоя, конечно, жива, – сказал он небрежно, будто мимоходом.
Аркадий Сергеевич сжал кулаки.
Фёдор Степаныч кивнул сам себе.
– Да… Только пострадала, конечно… – он качнул головой. – Такие, сука, изверги.
Он сказал это ровно, без злости, просто как очередную констатацию факта.
Старик медленно повернул голову.
– Где она?
– В больнице. Ну, там же вся эта процедура…
Фёдор Степаныч пожевал губами, сложил блокнот, убрал его в карман.
– Деда, давай без самодеятельности, ладно? Ты вон какой… на тебя смотреть страшно.
Аркадий Сергеевич молчал.
– Мы, конечно, порешаем, как надо, – мент встал, поправил ремень. – Дело заведём, поищем этих… как ты сказал, говно?
Он усмехнулся.
– Хотя… Ты же понимаешь. Время сейчас какое. Никто ничё особо не ищет.
Он ещё раз оглядел избу.
– Ну, бывай, деда. Если чё, заходи…
Развернулся, пошёл к выходу.
Когда он исчез в сенях, старик прикрыл глаза.
Скоро он встанет.
Встанет.
*****************
По осени Лизы не стало… она долго боролась но…
Дождь шёл третий день, не переставая. Грязь на дорогах стала чёрной, липкой и мужики в сапогах тяжело выдёргивали их из жижи. Небо нависло низко, серое, беспросветное, как старый гнилой холст. В воздухе пахло мокрой землёй, гниющими листьями, осенью, которая неумолимо смыкалась вокруг деревни, заливая лужи водой, пропитывая деревянные стены избы сыростью.
Гроб стоял в комнате с самого утра. Простая сосновая коробка, сколоченная местным плотником, ещё пахла свежей стружкой. Его поставили на два табурета, застелили старым покрывалом. Лиза лежала внутри, закутанная в светлое платье, которое когда-то носила по праздникам. Руки аккуратно сложены на груди, пальцы переплетены – чтобы она лежала спокойно, будто спала.
Но это не было похоже на сон.
Кожа побелела, стала словно воск. Лицо натянутое, застывшее, губы тонкие, посиневшие. Совсем не те, что раньше – полные, чуть розовые, всегда дрожащие, когда она прихлёбывала горячее молоко. Её брови когда-то вздрагивали от шуток, глаза вспыхивали, если она сердилась. Теперь ничего этого не было. Только пустая скорлупа, обработанная формалином, пропитанная холодом.
Аркадий Сергеевич стоял рядом, смотрел на неё, не отводя глаз. За ночь он совсем не спал, сидел у окна, слушал, как за стеной воет ветер, стучит дождь по крыше. Окна затянуло испариной, за стеклом размытыми тенями двигались люди – соседи, кто пришёл проводить девочку в последний путь.
Кто-то подсказал ему поставить свечи. Он поставил, но они только чадили, капли воска стекали вниз, словно слёзы.
Соседи переговаривались шёпотом.
– Господи, бедная… Совсем ещё дитя…
– Сердце не выдержало?
– Да какое там сердце… Знаешь, что с ней было?
– И что, но живая была ведь?
– Внутреннее кровоизлияние.
– Ой господи…
Они качали головами, охали, вздыхали, но никто не смотрел ему в глаза.
Пришёл батюшка – худой, с печальными глазами, от которых веяло холодом. Прочитал молитву, перекрестил. Кто-то сунул ему в руки бутылку самогона, он взял, спрятал в за пазуху. Гроб накрыли тканью, потянулись к выходу.
Её понесли на кладбище.
********
Дождь хлестал по крышке гроба, барабанил по нему, смывал последние капли воска, которые застыли на краях. Мужики, молча опустив головы, несли его на плечах – не тяжёлый, но шагать по грязи было трудно. В сапоги набиралась вода, по щекам стекали капли, и никто не знал – это дождь или слёзы.
Кладбище стояло на краю деревни, за рекой. Старые могилы, косые кресты, проржавевшие цепи, раскисшая от воды земля. Яма была готова – глубокая, чёрная, холодная.
Мужики опустили гроб на ремнях, постояли молча.
Кто-то тихо сказал:
– Прощай, девочка…
Одна из женщин заплакала.
Аркадий Сергеевич стоял в стороне, смотрел, как первые комья земли стучат по крышке. Глухо. Как удары колокола.
**********
Аркадий Сергеевич медленно зашёл в избу, плотно прикрыл за собой дверь. В доме было сыро, пахло печной гарью, старыми тряпками, влажным деревом. Угли в печи ещё тлели, но тепла от них почти не было. Воды он не пил, есть не хотел.
В доме ему было одиноко.
Слишком.
Он подошёл к кровати, сел на край. На лавке стояла бутылка водки, наполовину пустая. Он потянулся, отвинтил крышку, сделал глоток. Горло не жгло, вкус не чувствовался. Второй глоток был таким же – пустым, безвкусным. Всё внутри него стало пустым, словно он уже был мёртв.
В уголке у печи стоял табурет – старый, скрипучий, с покосившейся ножкой. Рядом висела верёвка, висела давно. Он сам её привязывал ещё летом – для хозяйства, а теперь она пригодилась для другого.
Он встал, поправил воротник рубахи, рукавом вытер губы. Верёвка была шершавая, прочная, пахла пылью и деревом. Он накинул петлю на шею, затянул узел. Поправил, чтобы не давило раньше времени.
В комнате стояла тишина.
Он взглянул на кровать. Лиза когда-то спала там, разбрасывая руки, сопела носом, натягивала одеяло на голову, когда он её будил.
Теперь там никого не было.
Петля на шее казалась холодной.
Он вздохнул.
Закрыл глаза.
Резко пнул табурет.
Грохот.
Дёрнулся раз, другой.
Тело ещё пыталось жить, но душа уже ушла.
Печь потрескивала в углу.
В доме стало темно.
И тихо.
Наконец.
*************
Аркадий Сергеевич резко вдохнул, холодный воздух обжёг горло. Он моргнул, посмотрел на свои руки. Они дрожали, покрытые инеем, а в правой ладони – скользкая, живая плоть. Щука.
Она извивалась, била хвостом, но сил уже почти не оставалось. Жёлтые глаза смотрели прямо на него, мутные, стеклянные, но будто понимающие.
Он стоял над прорубью, тяжело дышал. Мороз кусался за щеки, воздух был густой, ледяной, пахнул свежей рыбой и мокрым деревом. Кромка льда вокруг полыньи обросла белым инеем, оторванные снежные хлопья медленно оседали на поверхность воды.
Он поднял голову. Небо ещё тёмное, в вышине застыли звёзды, но уже серело к утру. В воздухе было что-то… странное.
Знакомое.
Слишком знакомое.
Рука сжала рыбу.
Аркадий Сергеевич моргнул, сжал виски.
Что-то было не так.
Голова гудела, в груди давило.
Вспышки в памяти – кусками, разорванные, как старый плед.
Он помнил, как её поймал.
Помнил, как принёс домой.
Как изжарил.
Как ел.
Как Лиза болтала что-то у печи, перелистывала старый журнал.
Потом – рынок.
Те трое.
Гаражи.
Крик внучки.
Боль в рёбрах.
Пустая изба.
Свечи у гроба.
Петля.
Табурет.
Тьма.
…Но вот он снова стоит здесь.
Рука судорожно сжала рыбу, пальцы вонзились в её скользкую чешую.
Щука вздрогнула.
Где-то в глубине сознания вспыхнула догадка.
Но он тут же отмахнулся.
Чушь.
Глупости.
Не выспался, вот и бредит.
Всё идёт, как всегда.
Просто утро, просто мороз, просто щука.
Он сплюнул в снег, резким движением закинул рыбу в ведро.
Щука шлёпнулась внутрь, взметнув капли воды.
– Дурь какая…
Он сжал кулаки, потянул верш, вытащил пару окуней, закинул туда же.
Щука затихла в ведре.
Он посмотрел на прорубь.
Круги на воде постепенно исчезли, будто ничего и не было.
**********
Домой вернулся молча. На кухне Лиза месила тесто, весело переговариваясь с соседской девчонкой. Её голос звенел в воздухе, лёгкий, беззаботный.
Он только молча прошёл в горницу, сунул руку под кровать, вытянул старую дерматиновую сумку. Расстегнул молнию. Внутри – короткий, обрезанный двуствольный ТОЗ. Пахнет железом, старым маслом.
Рука привычно скользнула по прикладу, пальцы проверили курки. Патроны лежали рядом, завернутые в тряпку. Он медленно, не торопясь, зарядил их в стволы, щёлкнул затвором.
Сегодня всё будет иначе.
***********
Толпа шумела, запахи хлеба, молока и тёплого мяса смешивались с морозным воздухом. Люди ходили между прилавками, перебрасывались словами. Кто-то спорил о цене за картошку, кто-то щупал бочонок с мёдом.
Он разложил рыбу, как обычно, вытащил яйца, поставил молоко.
– Окуни, щучка, молоко, яйца! – голос звучал ровно.
И вот – снова тени.
Те же трое.
Вершинский – худой, в чёрных очках, с мерзкой улыбкой. Лысый – в замусоленной дублёнке, губы обветренные, нос красный. Третий – тот самый паренёк, что покупал у него окуней, только теперь с ухмылкой.
– Ну что, дедан, – Вершинский цокнул языком. – А ты, я смотрю, давно торгуешь?
Аркадий Сергеевич молча засунул руку под полы тулупа.
Обрез лёг в ладонь.
Он не стал говорить.
Просто вскинул двустволку и наставил прямо в лицо Вершинскому.
Глухая тишина.
Секунда.
Две.
Толпа замерла. Кто-то отшатнулся.
Лысый напрягся, побелел.
Паренёк с окунями открыл рот, но ничего не сказал.
Вершинский медленно поднял руки.
– Дед… ты это… давай без самодеятельности, а?
– Уходите, – голос был ровный, спокойный.
– Ну ты чё… – Вершинский криво усмехнулся, но в глазах было другое. – Давай так… Товар собрал – и свалил. Мы тебя не трогаем.
– Уходите, – повторил Аркадий Сергеевич.
Несколько секунд они колебались, переглядывались, потом начали пятиться назад.
Толпа расступалась, кто-то шептался.
Дед держал обрез ровно, пока они не исчезли за углом.
Он вздохнул, стиснул зубы.
**********
Аркадий Сергеевич шагал, кутаясь в тулуп, сжимая под полами обрез. Лиза шла рядом, настороженная, молчаливая. Мороз пробирался до костей, снег хрустел под валенками. Тяжесть в груди мысли об отморозках, которые наверняка не успокоились. Чутьё не подвело.
Мотор заурчал где-то впереди, затем глухо затрещал, словно зубы клацнули по железу. Из-за угла гаражей, резко, с заносом, вывернула «девятка» – чёрная, блестящая от мокрого снега, со злыми слепыми глазами тонированных стёкол. Дёрнулась, остановилась боком, резина чиркнула по льду. Дверь на водительском месте резко распахнулась.
Аркадий Сергеевич инстинктивно шагнул назад, но было поздно. Раздалось три глухих хлопка – один за другим, быстрых, резких, впившихся в грудь огненными вспышками. Удар в кость, жжение, как будто внутри вспыхнуло пламя, потом вдруг слабость, тяжесть во всём теле. Мир качнулся, земля ускользнула из-под ног, воздух наполнился белым шумом.
Где-то рядом Лиза вскрикнула, но голос будто шёл издалека, как сквозь вату. Боль в груди быстро уходила, сменяясь пустотой. Он видел, как распахивается задняя дверь, как выскакивают двое, хватают её за руки, пытаются затолкать внутрь. Она рвётся, отбивается, бьёт локтем в чью-то скулу, но сил у неё мало. Кто-то саданул её кулаком в висок, и Лиза рухнула в кресло. Дверь захлопнулась.
Двигатель взревел, колёса взвизгнули, цепляясь за лёд, «девятка» сорвалась с места и понеслась по дороге, оставляя за собой только клубы снега и запах гари.
Аркадий Сергеевич лежал на спине. Всё вокруг расплывалось, белело, проваливалось в тишину. Он видел только небо – блеклое, серое, без единого облака, пустое, холодное, такое же, как всё вокруг. Кто-то толкал его за плечо, звал, что-то говорил, но слова не доходили. Он хотел поднять руку, но пальцы не слушались, будто стали чужими.
Тьма подползала мягко, осторожно, как снег, что медленно укрывает крыши домов, как первый иней на утренних окнах.
Он закрыл глаза.
********
Аркадий Сергеевич резко вдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды. В лёгких жгло, в голове стучало, руки дрожали от холода. В пальцах — скользкая плоть, цепкие жабры, острые зубы под тонкими губами.
Щука.
Он стоял у проруби, ледяная вода дрожала у его ног, воздух был колючим, мороз впивался в щеки. Всё вокруг казалось жутко знакомым, будто он уже видел этот момент десятки раз.
Щука дёрнулась в руке, её глаза блеснули, как капли янтаря, и на миг ему показалось, что она смотрит осмысленно.
— Проси, что хочешь, — вдруг пронеслось в голове.
Голос был чужой. Тихий, тягучий, скользкий, как сама рыба.
Он стиснул зубы, сплюнул в прорубь.
Опять.
Опять этот сон. Или не сон.
Он помнил каждую секунду: Лиза, рынок, те трое. Обрез. Девятка. Выстрелы. Гаражи. Боль в груди. Серое небо.
И снова всё сначала.
Он поднял взгляд, глянул на воду. Там было чёрное, пустое дно.
Пальцы дрогнули.
Щука в руке дёрнулась, шевельнула пастью.
Он вдруг ясно понял: если кинет её в ведро, всё повторится.
Опять.
Он зажмурился, сердце билось тяжело, будто забитое свинцом.
Неужели так просто?
Только и нужно было... Отпустить?
Он разжал пальцы.
Щука плюхнулась в воду, оставляя за собой только расходящиеся круги.
Но прежде чем уйти в глубину, он чётко услышал в голове:
«Будь по-твоему».
Он замер, не дыша.
Ветер подул сильнее, качнул ветки деревьев на другом берегу.
Он смотрел в омут, пока круги на воде не исчезли.
В груди стало пусто.
Но впервые за долгое время — спокойно.